Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Ты о чем?

– Почему ты утром перед ней на колени встал?

Ярышев помолчал пару минут, сворачивая новую самокрутку, обвел лица притихших, собравшихся вокруг него матросов, и начал рассказ.

– Было это в четырнадцатом годе, летом, аккурат мы с Черного моря вернулись. Семья-то царская кажный год в Крыму, в Ливадии, значит, лето проводила. Ездили они туда поездом, так быстрее, а «Штандарт» вокруг Европы туда приходил. В тот год ходили в Румынию с визитом, а потом неурочно вернулись на Балтику, царь-то тоже с семьей вернулся – порохом запахло, да.

А вышло так, что годом раньше женился я. Сколь годков бобылем проходил, на море и службе морской женатый. А тут зацепило, да как! И кто бы мог подумать – соседская девчонка! Мне в тот год отпуск дали, приехал к матери, то да се, мужские руки в хозяйстве не лишние. Тем более отца к тому времени давно Бог прибрал. Я ее и не признал сначала, помнил-то сопливой девчонкой, босая в рубашонке по двору бегала, а тут – пава! Глазищами стрельнула: «Здравствуйте, Илья Нилыч!»

И пропал Илья Нилыч с потрохами. Неделю помучился и упал ее родителям в ноги. Мать-то ее, Глафира, всполошилась, говорит: «Окстись, Илья! Мы с тобой ровесники, она же тебе в дочки годится!» А я одно талдычу: «Отдайте за меня Тоню!» Тут отец-то ее и говорит, мол, дело непростое, она ведь девчонка совсем – шестнадцать лет. Пусть сама решит. Позвали они Тоню, а она глазищами сверкнула и говорит: «Согласная я! Я Илью Нилыча уже сколько годков люблю!» Смотрю я на нее и понимаю, что это не я ее, а она меня выбрала.

Сыграли свадьбу, а через какое-то время понесла моя Тоня. И как раз в июне четырнадцатого срок пришел ей рожать. А мы аккурат только с Черного моря пришли. Я уже размышляю, как бы мне краткосрочный отпуск взять, а тут глядь, царская семья на «Штандарт» приехала – государыня, княжны, наследник, только царя не было. А правило такое, если царская семья на борту, то ни увольнений на берег, ни отпусков. Ладно, думаю, родят без меня. Тут меня с берега матрос знакомый окликает, наш, колпинский. Беда, говорит, у тебя, Нилыч, помирает твоя Антонина, разродиться не может. Я за голову схватился, что делать, не знаю! И слышу голос: «Что с вами, Илья Нилович? На вас лица нет!»

Смотрю, она, великая княжна Мария. Не знаю, братцы, почему, но выложил я ей все, как на исповеди! Выслушала она меня, помолчала, покусала себе губу и ушла. А через полчаса вызывает меня старший офицер и начинает драить, мол, что же ты, Ярышев, старый моряк, не мог прийти и все рассказать? Нашли бы выход, говорит, ты не последний человек в команде! Почему я должен от государыни упреки выслушивать? Тут до меня дошло, что это Мария Николаевна все рассказала своей матушке, а та пошла к старшему офицеру просить за меня.

– Рундук в зубы, – говорит старший офицер, – и чтоб через две минуты тебя на корабле не было. Мы сейчас отходим. Пять суток отпуска.

– Ну, меня два раза просить не надо было, рванул к трапу, только пятки сверкали. А там опять она, Мария Николаевна, и сует мне в карман какой-то конверт. Я сразу понял – деньги. Говорю: «Не надо!» А она ножкой топнула и уже приказывает: «Берите! Доктора наймите хорошего, лекарства понадобятся!» Смотрю, вахтенный начальник и вахтенный отвернулись, мол, мы ничего не видели. Словом, взял я деньги.

Как в воду глядела великая княжна – и доктор понадобился и лекарства. Ребеночек-то поперек лежал, потому и не могла разродиться моя Тоня. А повитуха – бестолочь. Доктор все сделал. И ребеночек родился, и Тоня моя жива осталась. Фото Марии Николаевны из журнала вырезала и в красный угол повесила, рядом с иконами, а с меня клятву взяла, что как увижу великую княжну, на колени перед ней встану и буду руки ей целовать!

Ярышев помолчал, борясь с волнением, а потом продолжил:

– На «Штандарте» я царскую семью уже не застал. Потом – война! Вот и получилось, что в первый раз после того увидел я Марию Николаевну только сегодня утром.

Тонечка очень переживала, когда объявили об убийстве царской семьи. Много плакала, в церкву ходила. А когда полк уходил из Кронштадта, провожать меня приехала вся в черном, как на похороны. И сказала мне: «Нам придется заплатить за ее смерть». Я только вчера понял, что она меня хоронила. А получилось, что Мария Николаевна жива! Вот я и думаю, что это Тоня моя и меня и всех нас вымолила у Бога. И вот что я вам скажу, братцы, товарищи мои дорогие, хоть я и большевик, но против Марии Николаевны я воевать не буду!

– Да, тут крепко подумать надо, с кем и за что воевать, – сказал плечистый матрос с забинтованной головой, – я тут малость поболтал с бородачами, пока нам пайку отвешивали. Интересные у них порядки в Сибирской армии – нижних чинов нет, вместо них рядовой состав и офицерский состав. Благородиев ликвидировали, обращение «господин» и чин – господин поручик, господин капитан. Офицеры с солдатами на «вы», не всегда, конечно, но многие придерживаются. За мордобой – сразу суд, как за уголовное преступление. Снабжение у них, сами видели какое. Но главное не это. Они говорят, что вроде как вышли три новых манифеста: «О земле», «О труде» и «О правах». Их они еще не видели, до фронта еще не дошло, но уже пошел твердый слух, что землю всю оставляют мужикам.

– Всю? И ту, что в семнадцатом забрали?

– Всю! Земля теперь будет только крестьянской, а более ничьей! Манифест «О труде» – вроде как о правах рабочих. Тут бородачи ничего толком сказать не могут, их этот вопрос мало волнует. Но вроде слышали, что все, из-за чего рабочие поднялись, там решено. Ну и права. Сословиям крышка, все уравнены в правах, что дворяне, что мужики.

– Так ведь и у большевиков так!

– Вот я и говорю, за что воюем? Может, договориться как-то – и по домам!

– Договориться, как же, – Ярышев зло сплюнул, – так тебе они отдадут власть!

– Так это ж твое руководство, Нилыч, а ты его так!

– Я большевик по убеждению, по совести, за должностями и чинами не гонюсь! Не для этого в партию вступал, не за пайки и привилегии! У самого вопросов много скопилось, задать только некому. Да и не ответит никто по совести. Так, наплетут про идею, про сознательность и все