Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

Так в царском поезде появилось семейство Гаврилиных и молодой журналист Исаев.

«Чертовщина какая-то, – думал Николай, – это же литературный герой. Юлиан Семенов. Штирлиц, а вас я попрошу остаться! Или это он в моем мире литературный герой, а в этом – нет. С ума сойти можно! Как его настоящая-то фамилия, Владимиров, кажется, точно – Всеволод Владимиров! И поехал он в Сибирь по заданию ВЧК! Или, точнее, не в Сибирь, а на Дальний Восток, и в 1920 году. Любопытно! Надо поговорить с Познанским».

Сашенька Гаврилина быстро сошлась с Катей и Марусей, да и с Машей уже болтала, совершенно не стесняясь. Ехали они в Томск не только по причине наличия там родственников. Профессор надеялся найти работу по специальности в Томском университете.

– Зачем вам в Томск? – пожала плечами Маша. – В Омске открывается Политехнический институт и профессор химии в числе его преподавателей будет не лишним. А Сашеньку я возьму к себе.

– Как это к себе? – не понял профессор.

– Фрейлиной.

– Но позвольте, – заволновался профессор, – мы простые дворяне, безземельные, к знати никакого отношения не имеем. Возможно ли?

– Посмотрите на эту знать, – Маша кивнула на Катю с Марусей, – одна крестьянка, другая казачка.

– Не может быть! – опешил профессор.

– Еще как может, – засмеялась Маша, – а Максим Максимович тоже без работы не останется. В Омске выходит два десятка газет, в том числе общесибирских – «Правительственный вестник», «Русская армия» и другие. Создаются телеграфные агентства. Хотите, я вам составлю протекцию?

Исаев поклонился, положив руку на сердце. Было видно, что молодой человек влюблен в Сашеньку и, конечно, не собирался расставаться с Гаврилиными.

– Я бы с удовольствием попробовал себя на ниве военной журналистики.

– Ну вот и договорились! – обрадовалась Маша.

«Ага, договорились, – подумал Николай, – но мы тебя, товарищ Максим Максимович Штирлиц, без внимания не оставим! Проверочку устроим силами „тайной канцелярии“! И если выяснится, что вы, товарищ, из чека, то прессанем по полной. Это вам не тут! Впрочем, время пока терпит, как говорил господин Мюллер, или Штирлиц? Тьфу! Запутался совсем! Сейчас любопытно было бы послушать, о чем гутарят товарищи англичане у себя в купе».

А англичане между тем говорили о нем. Капитан Кэмерон жалел, что не присутствовал при том разговоре, когда объект открыто продемонстрировал знание английского языка.

– Как же он мог совершить такую неосторожность? – вслух задал вопрос Кэмерон.

– Я же говорил, – Вильтон вытащил изо рта сигару, – судя по его реакции, это произошло случайно. Перед этим русские выпили, ну вот и развязался язык.

– Вы тоже так считаете? – Кэмерон посмотрел на Уорда.

– Не знаю, – ответил полковник, – я вот о другом сейчас думаю. Сразу я не придал этому значения, но английский у него был какой-то не такой.

– Акцент?

– Акцент был, но не слишком сильный. Но вот другое, не могу понять, что. Стоп! – Полковник даже подался вперед. – Он говорил не как англичанин, а как американец!

– Американец? – удивился Кэмерон.

– Да! Это был несомненно американский английский!

– Американец, – повторил Кэмерон уже задумчиво, – а ведь это многое объясняет, джентльмены!

– Что же именно?

– Мы все гадали, кто мог подвести агента к принцессе. Вот и ответ – американцы!

– Вы хотите сказать, что они смогли подготовить агента такого уровня за три месяца?

– Почему за три? Мы ничего не знаем о месте пребывания господина Мезенцева, начиная с осени семнадцатого года.

– Но насколько я понял, – возразил Уорд, – где-то с февраля восемнадцатого года он был уже в Екатеринбурге.

– Нет, он был в Сысерти, – Кэмерон с трудом выговорил это название, – формально работал на заводе, а на самом деле… Словом, время у американцев было, и не три месяца, а гораздо больше.

– Но зачем им это нужно? – удивился Вильтон.

– На этот вопрос я вам ответить не могу, но сэр Эллиот разберется, несомненно разберется. То-то мистер Гаррис сразу примчался из Иркутска в Омск, как только там появилась принцесса. Понятно зачем – ввести своего агента! – И капитан Кэмерон обрадованно рассмеялся.

Никаких официальных мероприятий по прибытии царского поезда в Екатеринбург не проводилось. В салоне царского спального вагона состоялась сугубо деловая встреча в узком кругу, на которой присутствовали командующий фронтом генерал от инфантерии Флуг, начальник штаба фронта генерал-лейтенант Болдырев, военный министр генерал-майор Гришин-Алмазов и дежурный генерал при императрице Дитерихс. Ну и Николай, разумеется. В первые пять минут совещания на нем присутствовали также представленные императрице командиры Ижевской стрелковой бригады штабс-капитан Ефимов и Воткинской пехотной дивизии подполковник Молчанов.

После их ухода генерал Флуг сообщил первые предварительные итоги Пермской операции. Как выяснилось, к 1 января 1919 года было захвачено 37 орудий, 250 пулеметов, более 20 тыс. винтовок, более 10 миллионов патронов, более 10 тыс. снарядов, 297 паровозов, более 3 тыс. вагонов, большое количество топлива, промышленного сырья и материалов, мануфактуры и обмундирования, медикаментов и продовольствия. Доставшийся абсолютно целым Мотовилихинский пушечный завод кроме изготовления орудий мог ремонтировать паровозы и изготавливать бронепоезда.

Эта информация заинтересовала императрицу.

– А рабочие ушли с большевиками? – спросила она. – Я была в Перми совсем мало времени и даже не поинтересовалась.

– Вы были заняты более важным делом, – вступил в разговор Дитерихс, – а для другого у вас есть мы. Я поговорил с офицерами из подпольной организации и кое-что от них узнал. Оказывается, в начале декабря на заводе готовилось выступление против несправедливости большевистских властей.

Дитерихс достал из папки, лежавшей перед ним, какую-то бумагу и продолжил:

– Рабочие приняли резолюцию, вот она, в которой требовали в числе прочего «отменить жестокость, уравнить обывателей с большевиками в получении продуктов, воспретить всяким комиссарам носить кожаные куртки и фуражки, разъезжать в автомобилях».

– Да, – вздохнула императрица, – и тут большевики людей измучили. А что же дальше?

– Дальше городские власти ввели в Мотовилиху войска, арестовали более ста человек, многих из которых расстреляли. Так что по отношению к большевикам у тамошних рабочих имеется устойчивое чувство ненависти, а нас они встречали как освободителей.

– Это хорошо, надо, чтобы лояльность к нам у рабочих не исчезла. Алексей Николаевич, – обратилась императрица к Гришину-Алмазову, – завод ведь будет подчиняться военному ведомству?

– Думаю, да!

– Обратите на положение рабочих особое внимание. Надо добиться того, чтобы они работали не за страх, а за совесть! Пусть Омские железнодорожные мастерские будут вам примером. Надо обращаться с людьми по-человечески, и они горы свернут!

Императрица вздохнула и посмотрела на Флуга.

– Ну что, Василий Егорович, сдали Уфу?

– Сдали, Мария Николаевна, и, в связи с этим, считаю, что дальнейшее наступление Северной группы следует остановить. Часть войск передать в состав Центральной группы.

Тут разговор плавно перешел к тому, для чего, собственно, и собирались – к предварительному обсуждению весеннего наступления. Неожиданно для себя императрица столкнулась с единодушным возражением всех генералов