Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

только на весь Омск, но и на всю Сибирь. Главной бедой было то, что Маша смотрела на него, как на брата, а он на нее – нет. Но она этому, похоже, не придавала значения, а объяснять ей Николай не хотел. Он вообще занял несколько отстраненную позицию. Поначалу Маша спрашивала у него, как он относится к ее развлечениям, а потом перестала.

В конце недели английская и французская миссии устроили прием в честь императрицы, с балом, разумеется. Для этой цели они воспользовались залом в Офицерском собрании. На балу было немало и русских офицеров с дамами. Открывала бал, естественно, Маша, в новом роскошном платье от Шаниной, в паре с лордом Маунтбеттеном. Она танцевала практически беспрерывно все два часа, которые Николай, сгорая от ревности, простоял у стеночки.

На следующий день Александра Александровна Теглева, отловив Николая, буквально прошипела ему в лицо:

– Ты что творишь, аспид? Ты что, не видишь, что происходит? Этот змей английский совсем Машеньке голову вскружил, а ты ничего не делаешь?

– А что я могу сделать? – вздохнул Николай.

– Вмешаться, ты муж или не муж?

– Ну, во-первых, придраться в общем-то не к чему. Никаких вольностей лорд себе не позволяет. А, во-вторых, она сама должна понять, что компрометирует себя.

– Ага, поймет она, когда поздно будет!

С тем же вопросом к Николаю подкатила и Катюха.

– Кольша, ты че как неживой? У тебя жену уводят, а ты будто спишь! У нее на языке только он: «Мы с Дикки были там, потом поехали туда, а завтра Дикки повезет меня еще куда-то!» На уме один Дикки! И глаза шалые! А Дикки того скоро либо офицеры пристрелят, либо матросы штыками заколют!

Матросы, кстати, теперь несли и внутренний и внешний караул в императорском дворце. Из Владивостока прислали двести комплектов новенького обмундирования и теперь, в отглаженных брюках, в идеально подогнанных черных форменках, с винтовками в руках, они стояли на лестнице и в вестибюле. Наружный караул матросы несли, естественно, в тулупах. Разместили их тут же – в одном из флигелей дворца.

– Я ей говорю, дуришь, Машка! – продолжала Катюха. – Он же тебя домогается, а ты потворствуешь!

– Ну и что?

– А она: «Ерунда это все, я люблю его как брата, а он меня – как сестру!» А я: «От такой братской любви дети родятся!» А она смеется: «Дети у меня от Коли будут, а с Дикки мне весело!» А потом как крикнет: «И вообще, не лезь не в свое дело! Дикки не такой!» А я ей: «При чем тут Дикки, дело-то все в тебе!» Она удивилась: «Как это?» А я: «А вот так – коли сучка не захочет, кобель не вскочит!»

Николай хмыкнул.

– Ну и что Маша ответила?

– Ничего, прогнала меня. Кольша, ты бы внушил ей! Она все же мужняя жена, ты хоть помнишь об этом?

– Я-то помню, да вот помнит ли она?

Оказалось – помнит! И выяснилось это самым неожиданным образом.

Маша ужинала с молодым лордом. В самом этом факте ничего неожиданного не было – Маунтбеттен уже несколько раз приглашался на ужин во дворце за общий стол. Но на этот раз ужин был как бы на его территории – он снял зал в ресторане гостиницы «Россия». Кроме них двоих присутствовали разве что официанты и музыканты на сцене. Да, и конечно же Николай, к которому молодой лорд относился как к неизбежному злу. Сидел он, правда, не за столом, накрытом на двоих, а в углу, около двери, там же, где он сидел во время первого совещания с военными в ноябре восемнадцатого года.

«Как давно это было», – подумал он, глядя на смеющуюся Машу.

Чувство апатии постепенно охватило его.

«Ты ведь знал, что этим кончится, знал, – говорил он сам себе, – поэтому и не хотел венчаться. Права была мама – кто ты, и кто она. Первое настоящее чувство, первый мужчина, все верно, но лесная сказка кончилась и начались будни. А впереди – полная неизвестность. Ведь факт венчания рано или поздно надо будет обнародовать, и как это будет воспринято? Той же вдовствующей императрицей? Характер-то у нее ого-го! А этот лорд подходит по всем статьям – молод, красив, знатен. И влюблен! Осталось поменять веру… Да, он же двоюродный брат! Церковь будет против. Ну, да что-нибудь придумают ради такого случая! Других вариантов-то все равно не просматривается. А он просто отойдет в сторону – насильно мил не будешь. Жаль, что отец Сильвестр, как назло, в отъезде, а отец Серафим остался в Екатеринбурге. Некому вернуть в стадо заблудшую овцу» ы.

После ужина молодые люди поехали кататься – возок ждал у ресторана. Конвой – казачья полусотня с Волковым во главе, и сам Николай верхом, двинулись следом. Пугая обывателей, пронеслись по Любинской, мелькнул Успенский собор и мимо побежали дома Кадышевского форштадта. Миновав Иртышскую улицу, выехали за город, в район городских дач, и вдоль дороги потянулся лес. Когда возок, проехав мимо сельхозучилища, добрался до мостика через овраг, Волков крикнул: «Стой! Заворачивай!», и вся кавалькада, уже не торопясь, двинулась обратно. В руках у нескольких казаков были факелы, освещавшие неровным светом дорогу.

В возке, под поднятым верхом, было темно. Молодой лорд не умолкал всю дорогу, рассказывая своей спутнице веселые истории. Ее звонкий смех разносился вокруг.

– Николай, – Волков подъехал вплотную к Мезенцеву, – давай свернем в рощу и зарубим его там к чертовой матери!

– Ты что, Вячеслав Иванович, подумай, что ты предлагаешь!

– Да сил никаких нет на это смотреть! А ты молчишь!

– Насильно мил не будешь, – вздохнул Николай.

Факелы бросали таинственный отсвет на деревья, да и сами казаки в высоких сибирских папахах казались Маше таинственными воинами. Ей было хорошо, морозный воздух разогнал хмель от выпитого шампанского, но настроение не ухудшилось. Она весело смеялась шуткам кузена.

«Какой он все-таки славный, Дикки! – подумала она. – Болтает Катюха всякие глупости!»

А молодой лорд тем временем сходил с ума от Машиной близости. Вот же она, совсем рядом, и темно в возке, ничего не видно. И этого скучного Nicholas нет рядом, а эти дикие Cossacks ничего не увидят, их слепят факелы. И он решился!

– О, Мари, любимая! – прошептал молодой человек, целуя Машину руку и придвигаясь к ней ближе.

От руки он перешел к щечке, обнял девушку рукой, прижимая ее к стенке возка, и, наконец, добрался до ее губ. Лучше бы он этого не делал. В поначалу растерявшейся от столь решительной атаки Маше восстало все. До сих пор она знала губы только одного человека, губы