Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

«Вот фигня, – подумал Николай, – ведь совсем незадолго до… до переноса сюда читал, что не Васнецов вовсе придумал эту форму, и не для парада победы над Германией! Пошили ее позже, уже в ходе Гражданской войны! Название „буденовка“ вообще из двадцатых. Сначала была „богатырка“. Откуда они взяли эту форму?»

Когда императрица обходила строй войск, выяснилось, что это красногвардейцы, а форму они получили со склада, где она лежала с 1916 года.

«Ясно, а впрочем, ничего не ясно, действительно другой мир, что ли? – Николай был весь в сомнениях. – Ага, а вот и генерал Жанен!»

Действительно, французский генерал, возглавляя группу иностранных военных, выдвинулся навстречу императрице и приветствовал ее со всей возможной почтительностью. Было видно, что ее красота произвела на него впечатление. После него государыню приветствовали верховный комиссар Франции граф Мартель, вручивший ей поздравительную телеграмму президента Франции Жоржа Клемансо по поводу взятия Перми, верховный комиссар Великобритании сэр Эллиот и генеральный консул САСШ мистер Гаррис. Глава японской военной миссии генерал Муто, целуя руку императрице, негромко попросил о встрече с ней, произнеся при этом слово «письмо». Встреча была тут же назначена и состоялась уже на следующий день.

На встрече, низко поклонившись, японский генерал передал императрице ответное письмо «супруги Божественного Тэнно Ее Императорского Величества Императрицы Садако». Ничего особенного в письме, написанном по-английски, не было – очень вежливое, приветливое письмо, выдержанное в лучших японских традициях. Самое важное генерал Муто озвучил устно.

– Ваше императорское величество, японское правительство уполномочило меня передать, что готово оказать вам любую потребную помощь в максимально быстрые сроки. Речь идет о поставках оружия, боеприпасов и других, необходимых вашей армии военных материалов. Кроме того, правительство надеется в максимально короткие сроки урегулировать все спорные вопросы. Японские войска в Забайкалье, Приамурье и Приморье получили приказ ограничить свою деятельность исключительно охраной железной дороги. В связи с нормализацией обстановки на этих территориях, численность японских войск будет сокращена. Божественный Тэнно дал указание правительству установить с Российской империей дипломатические отношения на уровне послов.

«Браво, – подумал Николай, – ночная кукушка прокуковала, а тэнно дал под зад своим министрам! Вот они и засуетились! Молодец Машка, использовала народную дипломатию, так сказать, на уровне императриц. Я бы ни за что такое не придумал!»

XXVI

За месяц отсутствия императрицы в Омске многое изменилось. Нельзя сказать, что город было не узнать, но все-таки. Стало больше порядка – штабс-капитан Щетинкин сформировал-таки полк Императорской Красной гвардии и вывел его на улицы города. Неделю было беспокойно – стреляли на улицах беспрерывно, особенно ночью. Утром, специально выделенные для этого люди увозили трупы. К деятельности красногвардейцев по наведению порядка активно подключились сыскная полиция и Канцелярия государственной безопасности. С их помощью в самом Омске и окрестностях удалось разгромить несколько малин. Причем разгромить в полном смысле этого слова, выживших не было – красногвардейцы сразу стреляли на поражение. И в городе стало тихо и спокойно – те бандиты, которые не были убиты, подались в бега, искать более спокойные места. Дураки, они не знали, что таких мест больше не будет – сразу по возвращении в Омск, ознакомившись с деятельностью полка, императрица подписала указ о формировании таких полков во всех губернских городах Сибири и Дальнего Востока. На улицах же Омска ныне можно было увидеть такую картину – городовой, а эта служба была восстановлена, где-нибудь на перекрестке, а рядом с ним двое красногвардейцев с винтовками в своих «богатырках». Прошло совсем немного времени и слова «красная гвардия» стали восприниматься обывателями совсем по-иному. Непосвященным же объясняли, что это не та Красная гвардия, а совсем другая – Императорская! Надо же понимать разницу!

Первая рабочая неделя в Омске после возвращения выдалась крайне насыщенной. Императрица успела провести два заседания кабинета министров, согласовала с Гришиным-Алмазовым текст манифеста-обращения к сибирякам-фронтовикам, в котором разъяснялась необходимость мобилизации (этот манифест увидел свет под названием «Отечество в опасности!»), встретилась с генеральным консулом САСШ Гаррисом, генералом Жаненом, генералом Штефаником и Богданом Павлу, провела совещание с представителями промышленных и банковских кругов, в котором, в частности, участвовали Юлий Иванович Бриннер, Сергей Христофорович Рандруп и Алексей Иванович Путилов, приехавший для этого из Харбина, провела пресс-конференцию по результатам своей поездки на фронт, нашла время для посещения Омских железнодорожных мастерских, встречи с труппой Городского театра, словом, закрутилась как никогда. Свет в кабинете императрицы горел до глубокой ночи. Во всяком случае, так думали омские обыватели. Николай вспомнил историю с освещенным окном, якобы в кабинете Сталина в Кремле, видном с другого берега Москвы-реки, и предложил устроить что-то подобное. Маша сначала воспротивилась, но потом согласилась. Свет горел, конечно, не в ее кабинете, а в левом крыле второго этажа, в гостевых царских апартаментах, ныне пустовавших.

– Не спит, сердешная, – вздыхали омичи, – все думает, как сирых и убогих обогреть и накормить!

Программа на следующую неделю планировалась не менее напряженной. В блокноте Теглевой, где отмечались все встречи, посещения и прочее, уже не было свободного места. А Маша, с подачи Николая, планировала кроме всего еще и поездку в Томск.

– Господи, в Томск-то зачем? – ахнула, узнав об этом, Теглева.

– Очень нужно пообщаться с руководством и преподавателями университета, – пояснила императрица, – это же крупнейший научный центр в Сибири!

Впрочем, поездка в Томск сорвалась, как и многие другие запланированные мероприятия. В воскресенье, после молебна в Успенском соборе, императрица как обычно работала в своем кабинете, просматривая массу различных документов, разного рода докладных записок и писем, поступавших как из Собственной Ее Императорского Величества канцелярии, так и из других ведомств. Николай изучал подготовленный Таней Боткиной обзор сибирской прессы. Внезапно за дверью раздался какой-то шум, судя по всему, кто-то пытался пройти в кабинет императрицы, а его, естественно, не пускали. Наконец в дверях появилась Шурочка Теглева.

– Машенька, там какой-то англичанин к тебе рвется, ненормальный! Утверждает, что он твой кузен! Лорд Маунтбеттен!

– Лорд Маунтбеттен? – удивилась Маша. – У меня нет такого кузена!

– Зато есть кузен принц Баттенбергский! – раздался громкий возглас по-английски из-за двери.

– Дикки? – изумилась Маша.

– Да-да! Дикки! – воскликнул, входя в кабинет, молодой человек в распахнутой черной морской шинели, под которой был виден офицерский мундир британского флота.

«Так вот ты какой, северный олень! – подумал Николай, с интересом рассматривая молодого лорда. – Хорош, нечего сказать! Молод, красив, как Аполлон!»

Черты лица будущего 1-го графа Маунтбеттен-Бирманского, вице-короля Индии, генерал-губернатора Индии и Первого морского лорда Великобритании действительно отличались аристократической правильностью: тонкий красивый нос, четко очерченные губы, живые глаза,