Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

теплые и нежные, прикосновение которых приводило ее в трепет. Губы молодого лорда были совсем другие, к тому же он, торопясь, старался сразу пустить в ход язык. Маше как будто плеснули в лицо кипятком. Мыча, она попыталась высвободиться, но ее правую руку сжимал Луис, а левая была прижата к стенке возка. Когда он на секунду оторвался от ее губ, она попыталась воззвать к его разуму.

– Луис, что ты делаешь?

– Я люблю тебя! – услышала она в ответ, и он вновь впился в ее губы.

Маша рванулась изо всех сил, сумела отвернуть в сторону лицо и полным отчаяния голосом крикнула: «Коля!»

Возок остановился. Сильные руки рывком выдернули молодого лорда наружу и в свете факела он увидел белое от бешенства лицо Николая.

– Как вы смеете? – едва сумел пискнуть Маунтбеттен.

Николай молча ударил его «под дых», или правильнее – в солнечное сплетение. С дыханием у лорда стало плохо, он сел на снег, хватая ртом воздух. Через пару минут, когда дыхание немного восстановилось, он огляделся и ему стало страшно. Вокруг него, рядом с телохранителем императрицы, стеной стояли спешившиеся казаки и смотрели на него с такой ненавистью, что Луис подумал о близкой смерти.

Николай, взяв за отвороты шинели, поднял его на ноги.

– Еще раз дотронешься до нее, убью! – сказал он по-английски и пару раз сильно пробил лорду по печени. Маунтбеттен вновь начал оседать, тряпкой повалившись на снег.

Николай с минуту молча смотрел в черноту под тентом возка, а потом взялся за луку седла.

– Поехали!

– Коля, – из возка раздался дрожащий Машин голос, – он же замерзнет!

Николай, не говоря ни слова, схватил пребывавшего в отключке лорда за воротник шинели и за ремень и кулем закинул в возок.

– На, утешай! – зло крикнул он и полез на коня.

Дорога обратно была невеселой. Маша забилась в угол возка, выставив перед собой сжатые кулаки, и молчала. Но Маунтбеттену было уже не до ухаживаний и, тем паче, приставаний – его периодически рвало.

Казаки, глядя на высовывавшуюся из возка голову блюющего англичанина, весело похохатывали.

– Знатно ему Николай Петрович заехал! Смотри, никак не проблюется сердешный!

Когда возок въехал, наконец, во двор дворца, Николай соскочил с коня и быстро взбежал на крыльцо. Маша и Луис вылезали в разные стороны. Руку императрице подал Волков.

– Мари, – простонал Маунтбеттен, – я должен… мне необходимо объясниться!

– Тебе лучше немедленно уйти, Луис, – ледяным голосом сказала Маша.

– Да-да, я пойду, – молодой лорд зачерпнул рукой снег из сугроба и вытер им лицо, – я пойду.

Он двинулся к воротам, которые сразу закрылись за ним. Маша оглянулась, ища глазами Николая.

– А где Николай Петрович? – спросила она и замолчала, увидев обращенные на нее взгляды стоявших вокруг казаков.

– Николай Петрович во дворец пошли, – с явным, нескрываемым осуждением в голосе сказал урядник Курганов, – сильно вы его обидели, Мария Николаевна, да и всех нас тоже.

Маша закрыла лицо руками.

«Боже, стыдно-то как, – мысли путались, наскакивали одна на другую, – но почему мне стыдно? Не я, а он полез целоваться. Почему я виновата?»

И тут же всплыли в памяти и обожгли ее Катюхины слова: «Если сучка не захочет, кобель не вскочит!» Маша застонала и, как пьяная, пошла к крыльцу.

«Ну зачем он это сделал, зачем все испортил? Он был так мил! Неужели он действительно влюблен? А я? Я не пресекла все это сразу, я дала ему повод думать обо мне, как о доступной женщине. Если сучка не захочет, кобель не вскочит! Боже, какая я дрянь! Я обидела Колю, самого любимого, самого дорогого для меня человека!»

Стаскивая с головы шерстяной платок, Маша вышла в вестибюль. Офицеры охраны, Попов и Брусенцов, два матроса-часовых у лестницы, Таня Боткина и Шурочка Теглева, все они были тут, и все смотрели на нее. Все понимали уже, что во время этого последнего свидания, а по-другому назвать это было трудно, что-то произошло.

– Что вы смотрите? – спросила Маша. – Считаете, что я дрянь? Да, я дрянь! Но, ради всего святого, скажите мне, где Коля?

– Николай Петрович пошел наверх, – испуганно сказала Таня.

И Маша, вцепившись в перила, пошла наверх. Вернее, поползла, ибо сил у нее уже не было. Было только отчаяние.

Николая она нашла в своей спальне. Он стоял спиной к двери и смотрел на ее кровать.

– Коля! – тихо позвала она.

Николай повернулся к ней, а потом, не говоря ни слова, ударил ее ладонью по лицу. Ударил сильно – ее голова даже мотнулась. Он стоял и смотрел на нее, сжав кулаки. Ревность, гнев, оскорбленное чувство мужского достоинства душили его. Маша стояла напротив, не отводя глаз от этих сжатых кулаков. А потом сказала:

– Виновата. Бей! – И зажмурила глаза.

Но удара не последовало. Николай повернулся и быстро вышел из спальни, пошел к себе. Маша, дергая за крючки, расстегнула шубу, сползшую на пол, и поплелась за ним. Сами собой из памяти всплыли Катюхины слова, сказанные ею при рассказе о каких-то деревенских делах: «Бьет, значит любит!»

Николай сидел в своей комнате на кровати, обхватив голову руками. Маша бухнулась перед ним на колени и обняла его за ноги.

– Прости! Ради Христа, прости, Коленька! Я дура, круглая дура! Дрянь, шалава, сучка! Прости! Повелась на смазливое личико и шампанское! Боже, какая же я дрянь!

Николай с грустью и жалостью смотрел на нее. Маша истолковала его взгляд по-своему.

– Ты устал? Сейчас я тебя раздену, сейчас я все сделаю! – она ухватила двумя руками его сапог и потащила его с ноги.

– Ты что? – опешил Николай.

– Сейчас, сейчас! – она стащила с него второй сапог, размотала портянки и прижалась лицом к его босым ногам.

– Люблю, люблю! Вымою всего и воду эту выпью! Никто мне не нужен, только ты! Обидела, прости!

Николай растерянно сидел, не зная, что делать. В дверях как соляной столб застыла Катюха.

– Сейчас, я все сделаю, я знаю, тебе нравится, – Маша торопливо стала расстегивать брючный ремешок на галифе. Катюху как ветром сдуло.

– Не надо! – Николай подхватил Машу, прижал к себе и стал целовать ее в глаза, в щеки, в губы.

Ее губы жадно ответили на его поцелуй. Не помня себя, они начали срывать друг с друга одежду, рухнули на солдатскую кровать Николая с панцирной сеткой, скрипевшей на весь дворец, и успокоились только под утро, совершенно обессилев.

Николай проснулся, когда начало светать, то есть довольно поздно – дворец уже постепенно наполнялся звуками. Он лежал на спине, а Маша – на боку у стеночки, обняв его и закинув на него