Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

относительно сроков его проведения. Маша хорошо запомнила все, что ей рассказывал Николай, и настаивала на проведении операции в марте-апреле. Апрель как раз категорически не устраивал генералов.

– Мария Николаевна, голубушка, – воздел руки к небу Болдырев, – но ведь в середине апреля все потечет, паводок, распутица! Обозы отстанут, артиллерия!

Спустя полчаса споров, красная как рак и совершенно растерянная императрица молча сидела и смотрела на таких же красных, но готовых продолжать отстаивать свою позицию, генералов. От них не укрылся беспомощный взгляд, который государыня бросила на Мезенцева.

– Мария Николаевна, – Флуг тяжело вздохнул, – я прошу вас великодушно нас извинить, но у нас сложилось мнение, что вы знаете что-то, что не знаем мы. У вас, по-видимому, есть какие-то сведения, которыми мы просим поделиться с нами. Тогда, возможно, мы изменим свою точку зрения. В конце концов, мы все присягнули вам на верность!

Маша вопросительно посмотрела на Николая.

– Что ты молчишь, Коля? Что делать?

– Действительно, кавалер, – усмехнулся Болдырев, – что молчишь? Я ведь давно стал подозревать, откуда ноги растут, уж больно ты не похож на известного мне солдата. Но вот объяснить ничего не могу, даже самому себе!

– Надо пригласить отца Серафима и полковника Познанского, – спокойно сказал Николай. – В конце концов, мы предполагали, что круг посвященных будет расширяться. Почему бы не за счет высокопоставленных военных?

– Странное сочетание: поп и жандарм, – пожал плечами Болдырев.

– А вы клятву будете давать, – усмехнулась императрица, – на кресте, и подписку о неразглашении тайны особой государственной важности.

Улыбки сами собой слетели с лиц генералов.

Нисколько не удивленный полковник Познанский взял подписки о неразглашении, а отец Серафим поднес к каждому крест. После чего Николай как-то даже буднично и уже привычно рассказал свою историю. Генералы были потрясены. Совершенно обалдевший Болдырев, изумленно глядя на Николая, произнес:

– Да, кавалер, что угодно мог предположить, но такое!

– Это Божья воля! Несомненно! – перекрестился Дитерихс. – Значит, Господь с нами!

– Господа, давайте вернемся к весеннему наступлению, – вздохнув с облегчением, вернула беседу в конструктивное русло императрица.

Николай как можно более подробно изложил ход весеннего наступления в своей истории, объяснил, откуда взялась привязка к датам – 4 марта и 28 апреля. Высказал и свои опасения по поводу изменившегося хода истории и все сильнее уменьшавшегося своего послезнания.

– Я просто боюсь, что что-нибудь пойдет не так, – признался он.

– Теперь вы понимаете, почему я настаивала на начале марта? – спросила императрица.

– Начало марта вполне приемлемо, – неожиданно выдал Дитерихс, – раньше не успеем, а позже будет только хуже. Вся беда в апреле. Вы говорите, в вашей истории войска завязли в середине апреля?

– Да, именно так! Начался паводок.

– Я, кажется, понимаю, что вы имеете в виду, Михаил Константинович, – Флуг погладил свою бородку, – нам надо уложиться в более короткие сроки и разгромить красных до середины апреля. Надеюсь, природные условия не изменятся!

– Делов-то, – буркнул Николай, – как два пальца об асфальт!

– Не знаю, при чем тут асфальт, но это следует из вашего же рассказа. Наше нынешнее преимущество: единое командование, лучшее снабжение войск и наличие резервов. В вашей истории резервный корпус Каппеля был задействован только в мае, когда было уже поздно. А если задействовать его раньше? Кроме того, у нас есть Чехословацкий корпус. Василий Григорьевич, – обратился Флуг к Болдыреву, – сможем мы до конца января разработать план весенней кампании с задачей окружить-таки 5-ю армию красных под Уфой и фланговым марш-маневром корпусов Каппеля и Гайды выйти к Самаре и отрезать Южную группу от Волги?

Николай, вспомнив, что в его истории при взятии Уфы белые чуть не захватили в плен Троцкого, шутливо обратился к полковнику Познанскому:

– Михаил Игнатьевич, а мы с вами сможем исхитриться и взять в Уфе товарища Троцкого, как говорится, на цугундер?

– Что-то вы, господа, уже в победители себя записали, – усмехнулся Гришин-Алмазов, – дело-то еще сделать надо. Вы лучше скажите, что с мобилизацией будем делать?

– С какой мобилизацией? – вскинулась императрица.

– С обыкновенной, – развел руками военный министр, – она, по сути-то, и не прекращалась.

– Как не прекращалась?

– Да успокойтесь вы, Мария Николаевна, речь идет о мобилизации лиц, достигших двадцати одного года. Эта мобилизация идет постоянно, в соответствии с законом. Уменьшать возраст призыва мы сочли сейчас нецелесообразным, хотя добровольцам не препятствуем. Беда в том, что из этих людей еще нужно сделать солдат, поэтому они поступают в запасные или кадровые полки, а не сразу на фронт. Василий Егорович и Василий Григорьевич поставили вопрос о развертывании полков первой линии из двухбатальонного в трехбатальонный состав. Использовать для этой цели призывников последних месяцев не удастся, не хватит времени на подготовку, войска надо пополнить.

– Что вы предлагаете, Алексей Николаевич? – напряглась императрица.

– Я предлагаю мобилизовать призывавшихся с 1908 по 1916 год. На шесть месяцев!

– Но это же фронтовики!

– Да, фронтовики, они-то нам и нужны – их ничему не надо учить, можно сразу направлять в войска.

– Но мы же обещали их не призывать!

– Обещали, согласен. Надо как-то объяснить людям, почему мы это делаем. Призвать только на шесть месяцев, а потом демобилизовать, нам этого времени должно хватить.

– Да, – вздохнула императрица, – демобилизовать тех, кто жив останется.

– Они солдаты, – развел руками Гришин-Алмазов, – мобилизация этих возрастов даст нам семьдесят тысяч обученных и обстрелянных бойцов.

– В моей истории тоже была такая мобилизация, – заметил Николай, – но до фронта они не доехали.

– Сейчас доедут, поверьте, – жестко сказал Гришин-Алмазов.

«А ведь он, пожалуй, прав, – подумал Николай, – Колчаку не по нраву пришлись такие люди, как Флуг и Болдырев, и многие другие, которые не считали адмирала ни военачальником, ни политиком. А он с его завышенными амбициями и болезненным самолюбием терпеть этого не мог, всерьез считая себя спасителем России. Вот и окружил себя посредственными военными, главное достоинство которых было в том, что они с ним не спорили и поддакивали. Сидел себе в Омске и оттуда командовал, не подозревая, а может быть, и подозревая, что на фронте на его приказы чихают с присвистом и воюют как умеют. А умели неважно».

– Хорошо, Алексей Николаевич, сразу по возвращении в Омск займемся этим вопросом. А что касается плана наступления, – императрица обвела генералов глазами, – то уж коли вы настроены столь решительно и рассчитываете справиться за месяц, то и мысли свои мне изложите через две недели! Время не ждет!

Как ни хотела императрица добраться до Омска к Рождеству, но не получилось, пришлось праздновать по дороге. В столицу царский поезд прибыл только 12 января. На перроне был выстроен почетный караул: казаки, солдаты и… красноармейцы?

Николай поначалу опешил, уж больно привычным глазу был вид этих солдат: шинели с «разговорами» и буденовки. Но быстро