Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Не побрезгуйте, ваше величество, холодно, застудитесь.

Императрица кивнула.

– Спасибо.

К ней подвели поручика.

«Явный психопат», – подумал Николай, видя, как у поручика дергается лицо.

– Как вы посмели, поручик? – императрица говорила, не повышая голоса, но слышно было всем, такая стояла тишина. – Мы дали свое слово. Как вы посмели?

В ответ поручик начал сбивчиво что-то говорить о проклятой матросне, революционных выродках, о том, что «нас они не щадят», о том, что надо мстить, и, наконец, закончил словами о сожженной усадьбе в Петроградской губернии. Выдохнувшись, он замолчал.

– Усадьбу, значит, сожгли, мстить надо, – глядя поручику прямо в глаза своими почерневшими до угольного цвета глазами, сказала императрица. – У меня убили отца, мать, троих сестер и брата, убили у меня на глазах, а вы мне про усадьбу? Чтобы отомстить, мне нужно пол-России поубивать, кем я потом править буду?

Она опустила руки на плечи поручика и, как показалась Николаю, без видимого усилия оторвала от шинели погоны. Отшвырнув их в снег, императрица подняла глаза на Пепеляева, бледного как смерть.

– В штрафную роту, рядовым!

Поручика увели, а императрица, отдав Демину бушлат, корнет Марков заменил его полушубком, сделала несколько шагов вперед и повернулась к матросам лицом.

– Господа матросы, я приношу вам свои извинения за действия этого… бывшего офицера. Ничего подобного более не повторится. Ступайте греться, сейчас вас покормят.

К овину и впрямь подъезжала полевая кухня.

Императрица медленно пошла прочь. Проходя мимо капитана Урбанковского, она бросила:

– Вы слышали, капитан? Не повторится!

– Ваше императорское величество, это не мой! Не мой офицер! Он из Томского полка! Из моих никто бы не посмел, у меня все – монархисты! Ваше слово для них свято!

Когда она проходила мимо англичан, полковник Уорд вытянулся и отдал ей честь.

Вернувшись в штаб, Маша села за стол. Хотела попить воды, но опрокинула чашку, ее руки тряслись, буквально ходили ходуном.

«Пипец, – понял все Николай, – пошел отходняк. Теперь она испугалась, когда все закончилось!»

Офицеры в растерянности окружили императрицу, не зная, что делать. Николай достал свою заветную флягу с отцовским самогоном, налил Маше пятьдесят грамм, заставил выпить. Через пять минут она отключилась, он отнес ее спать, а сам вышел на улицу покурить.

На крыльце курили Вильтон и полковник Уорд.

– Скажите, сэр Роберт, – обратился он к Вильтону, – мне показалось или вы действительно устанавливали фотоаппарат там, у овина.

– Не только установил, но и сделал пару снимков, – гордо ответил Вильтон, – это будет бомба!

Николай увидел, что оба англичанина с удивлением смотрят на него, и в ту же секунду сообразил, что обратился к Вильтону по-английски.

«Впрочем, пусть будет так!» – подумал он.

– А вы не могли бы написать статью обо всем происшедшем? – продолжил Николай. – Ведь вы не только фотограф, но и журналист? Мы бы ее перевели и опубликовали в крупнейших газетах.

– Надо подумать, полагаю, это будет неплохо. Но что скажет императрица? Не будет ли она против?

– Императрицу я беру на себя, – заговорщицки улыбнулся Николай, – кстати, можно было бы и листовку подготовить для красных. Ваше фото, небольшой текст-описание и крупно: «Императрица спасает матросов от расправы!» А на обороте: «Пропуск для сдачи в плен».

– Браво! – Вильтон уважительно посмотрел на Николая. – Я думаю, что вы и сами справились бы.

– Да куда нам! – хитро усмехнулся Николай. – Образования не хватает.

Он выкинул окурок и под пристальным взглядом Уорда вернулся в дом.

XXIV

Уже давно стемнело, но в овине никто не спал. Люди согрелись, поели горячего. Нуждавшихся в перевязке – перевязали. Матросов больше никто не беспокоил. Казалось бы, спи не хочу! Но сон не шел, совсем. Им выдали махорку и изголодавшиеся за последние дни по куреву мужчины яростно дымили. И говорили, говорили, обсуждая все, что произошло с ними за прошедший день, старательно обходя только одно событие. Самое последнее, когда девочка в белой блузке, называвшая себя императрицей Всероссийской, встала с ними к стенке.

– Нилыч, а ты давно ее знаешь? – спросил кто-то.

Ярышев вздохнул, затянулся, выпустил ядреный дым через нос.

– А как в пятом годе на сверхсрочную остался и на «Штандарт» попал, так и увидал их всех, и княжон великих, и наследника цесаревича. Он еще совсем малой был, на руках у матери.

– Царя много раз видел?

– Много.

– Ну и как он? Вблизи-то? Сатрап?

– Дурак ты! Приличный человек, вежливый, без гонора, мол, я царь, а вы все говно! Ничего такого. Голос никогда не повышал, даже если распекал кого, не ругался. Нет, может там, когда в сердцах, и позволял себе, но вот чтобы обматерить матроса, даже виноватого, не было такого! Всегда здоровался. Ну, если был в фуражке, то козырял, а если без, то «здравствуй, братец!» Семью свою сильно любил, с детьми часто играл. Они вообще «Штандарт» любили.

– А царица, какая она? Правда, что шпионка!

– Тю, дурень! Наслушался брехни всякой!

– Но она же немка!

– Ну и че? А царь кто? А Мария Николаевна?

– Не, ну она-то русская! Это ж видно!

– Ага, мать у нее немка, а она – русская! Ты хоть сам-то понял, че сказал? Вот Александр Третий, император, сказал: «Хочешь быть русским, будь им!» Понял? Как я понимаю, русский – это состояние души.

– Ну, а все же про царицу, а, Нилыч!

– Нормальная она была, болела только много, всегда грустная. Но на «Штандарте» как-то оживала, улыбалась, смеялась даже. Не чванилась совсем, тоже очень вежливая, ни грубого слова, ни крика. Но больше всего мы, конечно, девочек любили, великих княжон. Росли у нас на глазах. И вот что я вам скажу, братцы, правильно своих детей воспитывали царь с царицей. Вежливые, не чванливые, всегда общительные, особенно Мария Николаевна. Ее матросы, если бы могли, на руках бы носили. Когда царская семья приезжала, все говорили: «Завтра будет обход!»

– Царь, что ли, корабль обходил?

– Если бы! Нет, она, Мария Николаевна! Весь экипаж знала по фамилиям и именам, помнила имена жен, детей. Никогда не ошибалась. Память у нее на диво! В низы лазила. Офицеры ее гоняли, царица ругала, а она: «Я больше не буду, мама́!» а сама чуть погодя – шасть вниз. До кочегарки добиралась!

– Не может быть!

– Было! Рассказывали, машинист злится, кочегары уголь кидать бросили и стоят, смотрят. Что случилось? А на трапе великая княжна Мария тоже стоит и смотрит. Увели ее, понятное дело. Говорят, она потом плакала долго, жалко ей стало кочегаров, как же можно, сказала, в таком пекле работать?

– Ты это, Нилыч, – Демин задумчиво почесал себе нос, – дело, оно конечно,