Страна без чудес - Андрей Андреевич Уланов

Дрегорадим не убивают всех подряд. Но сколько пройдёт времени, прежде чем лендзянцы перестанут помнить свою историю? Своих предков? Свой язык? Свои песни? Прежде чем нам объяснят, что ради спокойствия нужно просто перестать быть собой?

Он снова замолчал. Кисловато-гнилостный запах стал сильнее.

— Больно даже сквозь морфий… значит, недолго. Только не надо меня жалеть! — вдруг почти выкрикнул он, заставив уже меня болезненно скривиться.

— Я… не жалею.

На этот раз молчание длилось дольше. Бронислав сидел с закрытыми глазами, тяжело и часто дыша, я даже заподозрила, что человек лишился сознания. Потом веки всё же поднялись.

— В детстве хотел стать актером, — произнес он тихо, почти застенчиво. — Играл в школьном театре, учителя хвалили, говорили: «есть искра Творца, талант». Но мальчику из старого лыцарского рода пойти в лицедеи… никак не возможно. Правда, и военная карьера закрыта, не идти же на службу княжеству. Выбрал архитектуру, думал, буду строить красивое. Увы, пришлось ломать и взрывать, а не созидать.

Еще одна пауза, и снова дольше предыдущей. Я уже различала, как его дыхание меняется: вдохи становились мельче, между ними возникали провалы. Боль всё ещё держала его на поверхности сознания.

— В университете у меня соседом по комнате оказался другой лендзянец. Януш Копельский, мы с ним ночи напролет спорили до хрипоты. Мне по молодости казалось, что мир устроен просто. Есть наша родина, несчастная, растоптанная чужими сапогами. Народ, уже поднимавшийся на борьбу, дравшийся отчаянно, истекая кровью. Просто вожди оказались недостаточно умны, но мы-то сделаем правильно. Поднять людей, ударить в правильный день, захватить склады, перерезать телеграф, занять ратуши, а дальше все случится само. Как в песне, которая нас ведет на бой, победа будет дарована достойным.

Помелецкий усмехнулся, но без веселья.

— Молодость любит песни, но совершенно не любит истории, где достойными победы оказываются просто те, кто привёл на роковое поле войско побольше. Януш возражал, мол, мы должны не красиво умереть сегодня, а добиться, чтобы через сто и двести лет кто-то ещё считал себя лендзянцами. Прятать летописи, а не динамит, запоминать детские сказки. Я злился и обзывал его трусом, он меня — убийцей нашего будущего.

Бронислав замолчал, провёл языком по пересохшим губам.

— Пить хочется…

— Нельзя.

— Можно, мне уже все можно. Нельзя только исправить прошлое. Сказать Яношу… оба тогда ошибались, и оба оказались правы. Просто у правды сторон больше одной. Нехитрая истина, но мне, дураку, чтобы осознать её, потребовалось много лет борьбы, павших друзей, чужой крови на руках. А когда понял… уже не знал, как остановиться.

Свет от лампы в коридоре неожиданно качнулся, словно кто-то задел её, проходя мимо. Только я не слышала ничьих шагов.

А вот Бронислав смотрел в коридор, словно видя там кого-то. И даже качнул головой с видом: «не сейчас, чуть позже».

— Чтобы освободить нашу страну сейчас, нужно чудо. Не просто смерть князя, свара между наследниками, вовремя поднятое восстание. Сейчас чуда не случится. Поэтому, — он снова улыбнулся, — героически умереть — хороший выход. Такую смерть можно превратить хотя бы в память. Янош, если жив, наверняка скажет что-то вроде: «дураком жил, дураком помер». Но скажет вслух, без свидетелей, а напишет… напишет про павших за правое дело героев. Разумеется, никакой раны в живот, кишок с дерьмом наружу и морфия, чтобы не выть от боли. Герои должны гибнуть подобающе… героически. Красиво, с правильными словами на губах. Подрастающему поколению нужны вдохновляющие примеры. Чтобы дети, наслушавшись правильных сказок, потом вырастали в дураков навроде меня.

— Вы не дурак.

— Спасибо за комплимент. Приятно получить даже сейчас… или особенно сейчас. А я вам говорил, что вы очень красивая?

— Нет.

— Сколько упущенных возможностей.

В коридоре послышались шаги. Быстрые, знакомые. Затем, совсем рядом, раздалось сдавленное ругательство.

— Фейри, ты нужна.

Клэр выглядела, словно её использовали вместо половой тряпки при уборке в здешних коридорах. Толстый слой каменной пыли на ботинках, платье, лице, револьвер в руке. Волосы на голове сбились в сплошной серый колтун, зато глаза сверкали злые и совершенно живые.

— Я не уверена, что могу встать.

— Значит, потащу так. А этот, — она оглянулась на Бронислава, — еще живой?

— Вашими молитвами, — отозвался Помелецкий. — Револьвер оставьте.

— Револьвер? — полуэльфка на мгновение задумалась, — а, тот, с двумя зарядами.

— Один может дать осечку. На орков я размениваться не собираюсь.

Я молча протянула ей оружие рукояткой вперед. Клэр быстро прокрутила барабан до нужной позиции, согнулась и положила оружие рядом с Брониславом, ближе к его правой руке.

— Не промахнись.

Бронислав не ответил.

Я попыталась подняться.

Пол качнулся, каменная стена вдруг оказалась слишком далеко, потом слишком близко. Клэр подхватила меня под локоть, рывком выдернула в коридор и поставила на ноги. Вернее, попыталась — колени отказали, я повисла у неё на плече, уткнувшись носом в грубое сукно. Дым, кровь, пот, дешёвое мыло и что-то масляное.

— Не смотри по сторонам, — предупредила полуэльфка, — смотри под ноги.

Предупреждение не очень помогло, да и вообще не имело большого смысла — раненые, умирающие и уже умершие лежали не только вдоль стен коридора, но и поперек. Через живых мы переступали. На тех, кто уже лежал накрытый с головой, Клэр несколько раз наступила. Мне показалось, одно тело дернулось.

— Куда ты меня тащишь?

— На склад керосина, к шахте вентиляции.

— Зачем?

— Реализовать гениальный тактический замысел. Мы с тобой лезем по вентиляции, находим штаб дрегорадимцев и наводим шорох, ножиками, как ты любишь. А повстанцы в этот момент пойдут на прорыв.

— Дурацкий план.

— Между прочим, я его придумала. И Святоша… ну, Войцех, он теперь главный… одобрил. Так что не спорь, все уже решено и выбора нет, кроме нас, в вентиляцию никто не пролезет.

— А Пшемек? Он тоже худой.

Клэр остановилась посреди коридора.

— Ты не помнишь? — странно севшим голосом спросила она. — Пшемек впереди шёл, он успел завернуть за угол, когда динамит взорвался. Там даже собрать… разве что соскрести…

Я снова попыталась вспомнить — и не смогла.

На складе пахло льняным, веретенным и еще каким-то маслом, свинцовыми белилами, суриком, рыбьим жиром и, конечно же, керосином. У стены под квадратным отверстием двое повстанцев заканчивали сооружать пирамиду из ящиков с ветошью.

— Сможешь пойти первой? — спросила полуэльфка, доставая из ящика пригоршню «сияющих палочек Бальмана».

— Не знаю.

Хотя