Упал намоченный - taramans

У парня, наконец, прорезался голос:

— Мам… Ты бы не врывалась так в комнату взрослого сына, вот и не пришлось бы краснеть…

Пристукивая каблучком домашней туфли, сквозь стиснутые зубы, женщина снова задала тот же вопрос:

— Где и с кем ты был всю ночь?

— Ни с кем я не был… И чего это — всю ночь? — пробурчал Сергей, пытаясь усилием воли, подавить такой ненужный сейчас прилив крови в определенной части тела.

— Я перемыла всю посуду, прибралась. Я спать легла в три часа ночи. Не лги мне!

«Ой, не лги царю! Не человеческим хотеньем, а божьим соизволением…».

— Мама… Я взрослый половозрелый человек…

— Ты скотина половозрелая! — «а ведь она мне сейчас и оплеуху — очень даже запросто!».

— Мама… — постарался снизить накал страстей Сергей, — Мам… Мы так сейчас отца разбудим.

Предупреждение как будто возымело некоторый результат: женщина выпустила воздух. Правда, сквозь зубы. Чуть тише потребовала:

— Я хочу знать, с кем ты был ночью.

«Не-е-е… Уезжать надо. Уезжать!».

— Ни с кем, — пробурчал Серега и, прихватив одеяло, беспорядочно обмотав его вкруг чресл, уселся на тахте.

— Т-а-а-к… — Клавдия Сергеевна осмотрелась и с победным видом схватила рубашку со стула:

— Она же в помаде!

«Ты посмотри, какой искренний восторг. Нашла, нашла!».

— Мам… Ты ведешь себя так, как будто супруга на соседке застукала…

— Не смей со мной разговаривать таким тоном! — градус снова принялся лезть вверх.

— Клавдия Сергеевна… Помада эта… Мы вчера с Ритой Бориса вдвоем на второй этаж затаскивали — он что-то совсем по пути расклеился. Может, в это время она… Случайно. А может, у дверей, когда… Она меня чмокнула в щеку на прощание.

— Что ты несешь? Как бы она выпачкала тебя помадой? Чмокнула — в щеку, а помада — на рубашке? — женщина покосилась на дверь комнаты, чуть успокоилась и присела на диван напротив сына.

«Вот зря она так села, зря! И вчера также было. Она что — ничего не помнит? День Сурка какой-то, чес-слово!».

Мать тщательно разглядывала злосчастную сорочку, покусывала губы:

— Нет, ну это точно не Риткина помада: у нее тон был другой. А-а-а… А чья тогда? Верка…

Серега перепугался: неприятностей Вере он точно не хотел. Но вида старался не подавать:

— Мам… Ладно. Я с Олей был.

— С какой Олей? Ах, с Жилкиной, — мать как будто начала успокаиваться, но, поднеся рубашку к лицу, вдруг снова взвилась:

— У Ритки вчера были «Клима». А вот у Верки… У Верки был этот несносный «Пуассон». И здесь… Тоже «Пуассон»! Ах ты гаденыш… И ведь врет и не краснеет! Ох и Верка! Ну, сучка!

— Так… Мама! Это переходит уже все границы…

— Это ты переходишь все границы: ты переспал с моей подругой.

«Нет, ну а чё? Чё такого-то⁈», — внутренний сопротивленец Сереги начал терять терпение, — «С подругой я ее, видите ли, переспал! Скажи спасибо… Х-м-м… Так! Это уже перебор! И продолжать эту мысль, даже про себя — не стоит!».

— Мама… Давай сделаем так… Я сейчас побегу на зарядку, а потом… Потом я сделаю тебе кофе. Мы оба к тому времени успокоимся и сможем разговаривать нормальным тоном. Хорошо?

Сергей с раздражением откинул одеяло в сторону, стал осматриваться, пытаясь понять, где спортивный костюм. Мать затихла.

«Ага… Вот он, в шкафу. Ну и кто просил его сюда прятать?».

Женщина негромко спросила:

— Сергей… Что это у тебя?

— Где?

«М-да… И чего она спрашивает? Она совсем уже… к-х-м-м…».

Сцепив зубы, чтобы не сорваться, парень присел на корточки перед ней:

— Это… Это утренняя эрекция, если называть медицинским термином. У мужчин случается. А ты еще… Я уже говорил тебе… Ты очень красива. У тебя красивые ноги, и сейчас они оголены до бедер. Вот и весь ответ. Заметь: сейчас я с тобой предельно честен и не допустил пошлости.

Кросс у Васильева сегодня получился очень даже неплохой — хоть время засекай! Вот что хороший объем злости делает. Впрочем, Сергей не поручился бы за результат — явно не олимпийское время, даже, скорее всего, на разряд бы не потянул, но пробежал в таком темпе, что некоторое время пришлось гулять, восстанавливая дыхание и встряхивая мышцы ног. Потом на остатках злости, прошел дважды комплекс упражнений на турнике и брусьях. А пресс на наклонной скамье качал до появления жжения в мышцах живота. Времени это заняло прилично.

Вернувшись домой, кивнул бате, выходящему из ванной:

— Привет, бать… Там как — долго ждать, пока вода снова нагреется, или можно по-быстрому ополоснуться?

— Да хватит тебе, я думаю…

После яростного душа, где остатки горячей воды чередовались с водой студеной, Сергей тщательно побрился, морщась от неважного — прямо скажем — лезвия «Нева», заправленного в старенький бритвенный станок.

«Эх, до „Жиллета“ еще как до Китая раком! Или спросить у мамаши — может у „блатных“ они уже есть? Нет, не буду спрашивать, ну ее… Не понять мне эту женщину, никак не понять. То флиртует, как молоденькая, позабыв, что я, вообще-то, ее сын, то как овчарка цепная набрасывается. Вывела она меня сегодня, вывела. Вот прямо глаза бы на нее не глядели: характер такой, что вся ее красота куда-то улетучивается, забываешь, что за фемина перед тобой!».

А лезвие было и впрямь не очень: молодую поросль, а это пока полноценной щетиной было и не назвать — молод еще Васильев для щетины-то, скребло едва-едва, дергало и царапало кожу.

«Хорошо еще, что я, как лекарь-магик, могу эти порезы почти моментально излечивать… Это же не полноценная рана, а так — мелочь поверхностная! Если бы не это — ходить бы мне с мордой, облепленной обрывками газет. Красотень! Нет, в будущем, при всем безобразии капитализма, есть и свои хорошие стороны, если честно. По мелочам — да, но ведь из этих мелочей и состоит во многом наша жизнь!».

Васильев, утершись полотенцем, критически осмотрел прическу:

«Еще неделя, пусть — десять дней и стричься надо. Не буду обрастать, подобно здешним бабуинам, вот так и сохраню короткую армейскую стрижку. Если бы что-то поинтереснее изобразить… „Площадку“, „милитари“ или еще что из будущего? Только вот кто возьмется это сделать? Опять же… У мамаши надо спрашивать, где здесь приличные ателье „водятся“!».

Сам Плехов в этом не очень-то разбирался: каждый раз при смене места