Блистательные - Стивен Бакстер

Ксера пощупала пульс — он был отчаянно слабым — и склонилась ухом ко рту Стаба, пытаясь уловить дыхание. Я здесь для того, чтобы судить другую расу, возможно, гораздо более древнюю, чем моя собственная, — подумала она. — Но я даже не могу спасти этого несчастного мальчика, лежащего в грязи.

Кард расхаживал вокруг. Алая пыль запачкала его блестящие ботинки. — Мы прошли весь этот путь впустую.

— Это был ваш выбор, — отрезала она. — Если бы мы обратились за помощью к фермерам, возможно, мы смогли бы спасти его.

Кард не собирался с этим мириться. Он повернулся к ней. — Послушайте меня, комиссар.

Томм запихивал кусочки грезящей плесени в рот Стаба.

Кард схватил Томма за руку. — Что ты делаешь?

— Плесень хочет ему помочь. Это то, что мы делаем.

Ксера быстро спросила: — Когда тебе будет больно, когда ты будешь умирать, ты сделаешь это?

— Вы заберете его из времени.

Кард сказал: — Ты задушишь его, маленький червяк. — Он все еще держал мальчика за руку.

— Адмирал, отпустите парня.

Он сказал с угрозой в голосе: — Это флотский.

— Но мы подвели его, Кард. Накидка не помогает. Он умирает. Пусть мальчик делает, что хочет. Если ему от этого станет легче…

Лицо Карда исказилось. Но он отпустил.

Уныло и беспомощно Ксера наблюдала, как мальчик терпеливо отправляет кусочки плесени в рот пилоту.

Вы лишаете его времени.

Неужели это правда? Каково это — ослабить хватку времени, иметь разум, наполненный зелеными мыслями, как у овоща, быть пустым от всего, кроме себя? Кард сказал, что у плесени нет целей. Но какая может быть более высокая цель? Кому нужны звездолеты, города, войны и империи, когда можно, наконец, избавиться от страха смерти? И что может быть более сильным чувством сопереживания, чем поделиться таким даром с другими?

Или, может быть, плесень была просто каким-то галлюциногеном, который жевали скучающие фермеры.

Дыхание Стаба, хотя и поверхностное, казалось, стало немного легче.

Она сказала: — Думаю, это помогает.

Кард даже не посмотрел вниз. — Нет.

— Адмирал…

Он повернулся к ней. — Я знаю законы разумности. Что определяет интеллект? У вас должны быть цели, и вы должны стремиться к ним. Какие цели есть у слизевика? Во-вторых, вам нужно обладать эмпатией: своего рода осознанием наличия интеллекта у других. И, что самое важное, вам необходимо чувство времени. Жизнь может существовать только во Вселенной, которая достаточно сложна, чтобы находиться в состоянии неустойчивого равновесия — жизнь не могла бы возникнуть в теплой ванне, где нет потоков энергии или массы. Таким образом, отслеживание времени имеет фундаментальное значение для интеллекта, поскольку ощущение времени проистекает из универсального нарушения равновесия, которое управляет самой жизнью. Там. Если у этих существ действительно нет чувства времени, они не могут быть разумными. Как вы на это ответите? Здесь ничего нет, комиссар. Вам нечего спасать.

Она прижала пальцы к вискам. — Адмирал, история человеческого понимания заключается в отказе от предрассудков, касающихся нас самих, других людей, природы жизни, разума. Мы прошли долгий путь, но все еще учимся. Возможно, даже настойчивое использование чувства времени само по себе является еще одним препятствием в нашем мышлении…

Она видела, что Кард ее не слушает.

Но, — подумала она, — дело не только в законах разумности, не так ли, адмирал? Вы не можете смириться с тем, что сегодня приняли неверное решение. Точно так же, как вы не можете смириться с тем, что здешние скромные создания, фермеры, этот мальчик и даже плесень, могут знать что-то, чего не знаете вы. Вы скорее уничтожите все это, чем согласитесь с этим.

По ее панели поползли данные. Она опустила взгляд. Панель терпеливо продолжала обрабатывать данные об орбите. Восьмерка была редкой конфигурацией, как сообщила панель, исчезающе маловероятной. Слишком невероятной, чтобы быть естественной. Она почувствовала, как ее охватывает удивление. Были ли они, в конце концов, тщеславны? Прежде чем они превратились в эту скромную форму, даже утратили свой облик, оставили ли они грандиозную динамичную подпись, нацарапанную на небе?..

Но уже слишком поздно, слишком поздно. Это место будет разрушено, и мы никогда не узнаем, что здесь произошло.

Кард поднял свое искусственное лицо, беспокойный, прикованный к земле. — Лета, я ненавижу это, пыль и боль. Чем скорее вернусь на небо, тем лучше. Знаете что? Все это не имеет значения. Независимо от того, правы вы или нет в отношении формы, ваши мелкие моральные дилеммы не имеют значения, комиссар. Потому что ассимиляция почти завершена. Мы очистили эту Галактику. Теперь нам нечего противопоставить — ничего, кроме еще одного противника.

— Я должна закончить свою оценку…

— Здесь ничего не произошло, комиссар. Ничего.

Томм откинулся на спину, улыбаясь.

Ксере показалось, что лицо молодого пилота расслабилось, что ему стало немного легче дышать, прежде чем он успокоился. Лично я испытываю больше симпатии к Ксере и ее сложным этическим дилеммам, чем к Карду.

Но именно высокомерное нетерпение Карда передало дух времени.

Поколения поденок сменяются ужасно быстро. И почти все поденки, вписанные в историю, верят, что их эпоха вечна, что так будет до скончания веков. Почти все. Нужно быть особенной поденкой, чтобы понять, что она живет в эпоху перемен, время, когда великие силы меняются, и еще более особенным, чтобы иметь возможность влиять на эти силы.

Кард оказался одним из таких.

Как он и сказал, Галактика была очищена. Оставался только один противник. Оставалось завершить только одну войну.

Но сначала ее нужно было начать.

БОЛЬШАЯ ИГРА

12 659 г. н. э.

Мы сидели в своем блистере и ждали высадки. Мои космические пехотинцы, пятьдесят человек в ярко-оранжевых скафандрах Юкавы, сидели беспорядочными рядами. Они пытались скрыть это, но