Желтый глаз - Ли Рэдфорд

от предчувствия опасности ногами, притворяясь, что ничего не происходит, и все еще надеясь, что все они просто исчезнут. Она почувствовала руку на своем плече, и тогда Кеста открыла глаза и увидела Майкла, который протягивал ей чашку крепкого чая на блюдце. Она ощутила, как пар поднимается к ее щеке, а два шоколадных печенья, которые он положил на край чашки, начали размокать. Майкл ничего не сказал, только посмотрел на нее с мрачным выражением безмолвного смирения. Универсальный взгляд, говорящий: «Вот черт».

Перед ней был человек, который топором обезглавил близкого на собственной кухне в Стритэме. Человек, который знал настоящую боль, потерял любовь и отнял жизнь – единственную жизнь, которая имела для него значение, жизнь, за которую он отдал бы две своих собственных.

Он считал, сколько ударов понадобилось, чтобы голова Эдди наконец упала в раковину. Эти удары – первое, о чем он думал, просыпаясь каждое утро, и последнее, что встанет перед его глазами ясно как день, хоть и в тумане слез, за доли секунды до его собственной смерти. Раньше Кеста этого не замечала или, возможно, отказывалась замечать, принимать и признавать. Тогда она и Майкл не были одинаковыми. Теперь все изменилось.

Кеста протянула руку и взяла чай, мысленно благодаря Майкла за его странное благословение. К этому еще только предстояло привыкнуть. Она ответила ему улыбкой, пожала плечами и ничего не сказала. Кеста никогда не чувствовала себя более одинокой, чем в толпе чужих тел – настолько сильной была ее реакция на других людей. Пока не начала лечить Тима. И все же сегодня, тревожно вглядываясь в лица участников ГПЗА, пока они не начали застывать, переходя из текучего состояния в твердое, Кеста поняла, что не одна, поскольку Майкл был рядом.

Майкл понимал ее, а она – его. Он снова с осторожностью коснулся ее плеча, словно пытался извлечь мелодию из еще никем не тронутого пианино, а затем он тяжело засопел, словно пытался что-то сказать – но слова так и не оформились, поскольку, если честно, что вообще можно сказать в такие моменты?

«Мне ужасно жаль, что вас задержали на три месяца после того, как вы полгода укрывали своего мужа-зомби в гостевой спальне, пока не сочли нужным выпустить его. Рядом с деревней».

Майкл знал, что она натворила. Все они знали. И когда Майкл отошел, Кеста почувствовала, как опустились ее плечи, как задребезжала чашка в ее руках. Она боялась, что сейчас окончательно сломается. Но потом он вернулся, с пронзительным скрежетом волоча по полу стул, и со вздохом сел рядом с ней, небрежно шмыгнув носом. Она увидела, как он заметил, что она дрожит.

Майкл забрал чашку и размокшие печенья и отставил их на пол у ее ног. А потом взял ее руку и сжал в своей.

Доктор Уоллинг появилась эффектно, в кардигане из ангоры. Отдельные клочки отделялись от него и катались по линолеуму, как очень дорогое перекати-поле. Рука Майкла была мягкой, и Кеста почувствовала острое желание извиниться за собственную – сухую и шершавую, но потом вспомнила, что теперь ничто не имеет значения. Чувствовать, как кто-то, не жалеющий крема для рук, сжимает твои старые костлявые пальцы, и не пытаться это как-то объяснить, было совершенно нормально.

– Господь всемогущий, – фыркнула доктор Уоллинг, прижимая к груди свои папки и занимая место, пытаясь выдуть комочек пуха из уголка своего рта. – Неужели с начала вспышки прошел уже год?

Благоговейный гул заполнил комнату. Тина широко перекрестилась. Кэрол, естественно, расплакалась. Кеста подумала о Поле Мози и всех тех людях, что погибли, пытаясь спасти его. Майкл еще крепче сжал ее руку. Кеста ответила на пожатие. Они оба знали, что будет дальше. Он поерзал на стуле, слегка поворачиваясь к ней, словно желая заслонить ее щитом, смягчить удар. Тим сделал бы то же самое, подумала она, дал бы ей почувствовать, что, с чем бы ей ни пришлось столкнуться, на него можно положиться и он станет ее броней, в которую она облачится для боя. Кеста тяжело сглотнула, но не дрогнула, не закрыла глаза и не растворилась в своих мыслях, хотя и хотела бы. Доктор Уоллинг наблюдала за ней: ее невидимая психологическая антенна ощупывала воздух и катышки ангорской шерсти в поисках сигнала, что можно смело идти дальше.

– Кеста, – прошептала она, – Кеста, от имени всей нашей группы скажу: мы очень рады, что вы снова с нами.

К удивлению Кесты, другие закивали и что-то забормотали в знак согласия. Глядя на нее, они неистово моргали своими округлившимися, увлажнившимися глазами – полными поддержки, ободрения и симпатии, – признавая некое их с ней родство, принимая ее обратно в свое безрадостное братство. Майкл наклонился к ней. Он выдохнул: «Я говорил, что все будет в порядке» – ей в ухо, хотя он ничего такого не говорил – вообще не сказал ни слова, просто принес ей чай и держал ее за руку, заполняя пустоту примирением.

Кесте хотелось расплакаться и закричать, но ведь невозможно плакать и кричать вечно, правда? Статистический анализ ее поведения за последний год неопровержимо доказывал, что повторение таких безумных паттернов совершенно нежизнеспособно. Обстоятельства все равно навсегда изменились. Жизнь была экспериментом, который она не могла контролировать – и не надо было пытаться это делать. Теперь настало время принятия или, по крайней мере, чего-то похожего.

Внезапный луч света пробился сквозь окна зала собраний ГПЗА, опаляя ноги Кесты, ее руку и руку Майкла. Они жгли ее – и этот свет, и все, что он демонстрировал собравшимся: то немногое, что от нее осталось, ее саму – изнуренную, истощенную, посеревшую по сравнению с тем, какой она была раньше, с явным дефицитом плоти, туго натянувшейся на ключицах.

Ужас, который она перенесла – ее воспоминания, ее утрата, – оставил на ней рубцы. Эти отметины по-прежнему багровели, заштопанные чем-то вроде статического электричества, готовые в любой момент вспыхнуть и взорваться, если кто-то надавит на них слишком сильно. Все это оказалось слишком напряженным, слишком. И всегда таким будет, в этом-то все и дело. Сердечная боль длится вечно.

Когда группа начала успокаиваться, а Майкл наконец выпустил ее руку, Кеста поняла, что они, то есть она, то есть все присутствующие никогда полностью не исцелятся от пережитого. От такого просто нельзя восстановиться. Но по непонятным причинам, вопреки законам науки и человечности, это тебя не убивает. С такой раной можно жить. Нужно просто научиться беречь ее от инфекций.

Доктор Уоллинг сняла очки, подалась вперед на своем стуле и спросила не без надежды:

– Кеста, теперь вы готовы рассказать