Фамильяр - Ли Бардуго

До чего странно было понимать, что Лусия исчезнет с лица земли – как и мать, как и отец. Наверное, такова была ее участь с самого начала.

Отец отличался непредсказуемым нравом, то рвал и метал, то впадал в безудержное веселье. Мать умела сносить эти перемены настроения и в ответ на очередную бурю лишь пожимала плечами. Лусия старалась следовать ее примеру. Научилась терпеливо ждать, когда отца накрывало глубокой печалью, и он хотел только спать и пребывать в тишине и одиночестве. Лусия даже мирилась со вспышками гнева, которые случались без видимого повода. Но выдерживать его внезапные приливы живости, восторженную болтовню становилось все сложнее. Лусия улыбалась и кивала ему, чувствуя, что внутри себя сжимается, как кулак. Кому-то следовало сохранять трезвость ума, практичность. Приготовиться к часу, когда все рухнет.

Когда отца заносило слишком далеко то в одну, то в другую сторону, мать Лусии крепкой рукой подхватывала его и помогала найти равновесие. Но Бланка умерла, и он лишился опоры. Отца бросало из жара в холод, из одного настроения в другое, и каждый день осознание потери нагоняло его. Иногда он работал и приходил домой поесть, но чаще всего лишь бродил своим привычным маршрутом или просто стоял на улице, говорил сам с собой или плакал, всматривался в облака в поисках какого-то неведомого Лусии знака.

Как-то вечером сосед привел его домой и прошептал: «Я увидел его возле церкви Сан Хинес, он говорил на иврите. Не знаю, слышал ли кто еще, но ему стоит вести себя осторожнее».

Лусия не находила себе места – она была уверена, что кто-то недобрый услышал отца и донес на него и что инквизиция вот-вот придет за ними обоими.

«Если бы ему только выдался шанс омыть мамино тело, – посетовала однажды Лусия в беседе с Хуалит. – Если бы только он мог помолиться за нее, как следует оплакать…»

Но Хуалит подобных разговоров не выносила. «Даже если бы у него была возможность прокричать молитву о том, чтобы твоя мать обрела менуха нехона[49], это ничего не изменило бы. – Хуалит постучала пальцем по виску. – Он рассудок потерял».

Как бы мне вернуть ему рассудок, гадала Лусия. Ей было двенадцать лет, она тосковала по матери и не понимала, как жить с человеком, который плачет, рвет на себе одежду, а потом исчезает на несколько дней и возвращается с горящими глазами, исполненный планов и надежд.

Как-то утром Лусия обнаружила, что ночью отец вернулся домой – но без своей тележки. Лусия отправилась блуждать по улицам, высматривая ее, как потерявшуюся собаку, молясь, чтобы тележка нашлась за следующим углом, чтобы какой-нибудь добрый порядочный человек сказал: «О, не волнуйтесь. Я сразу понял, что телеге не следует стоять посреди улицы, где кто угодно может ее украсть». Лусия бродила по городу, пока не сбила ноги в кровь, и ей пришлось вернуться домой. Отец сидел за столом и, насвистывая, что-то писал на бумаге, в которую они заворачивали хлеб. Тележка нам ни к чему, сообщил он Лусии. Мы откроем лавку.

В конце концов он перестал приходить домой. Они лишились жилья. Лусия устроилась на работу к Ордоньо. Отец иногда появлялся возле дома Хуалит или в переулке рядом с улицей Лос Сантос. Лусия пыталась накормить его, убеждала задержаться и поговорить. Отец брал только подгорелый хлеб и овощи – если те были подгнившими. Деньги, которые выносила ему Лусия, он раздавал как милостыню.

«Он думает, что так искупает свою вину, – объяснила Хуалит. – Не может простить себя за то, что не похоронил твою мать подобающим образом».

Одной зимой Лусия купила для него на свое жалованье новое пальто и башмаки. Несколько месяцев она копила деньги на одежду, которая поможет ему хотя бы не мерзнуть, пока он бродит по городу. Довольный отец облачился в пальто, весь сияя от гордости. Исполнил танец радости в новых башмаках и заявил, что иметь дочь – это благословение.

Два дня спустя Лусия шла мимо Прадо и заметила кучку людей, собравшихся у моста. Квадрильеро пытались выловить из реки чей-то труп.

Лусия уговаривала себя не подходить к толпе, шагать домой, не совать нос не в свое дело. Но ноги сами несли ее к мосту. Отец стоял на коленях у воды – руки сложены, воодушевленное лицо обращено к небу. Босой и одетый в лохмотья. Ночью он замерз насмерть.

Хуалит велела Лусии никому не сообщать, что они родственники. Да, он был нищим попрошайкой, но, по слухам, еще и жидом.

– Риск слишком велик, querida, – сказала тетя. – Ты уже ничем ему не поможешь. Все мы однажды там окажемся.

– Это я его убила, – прошептала Лусия. Новое пальто и башмаки – для него это было слишком. Разумеется, он их кому-то отдал. Вынеси ему Лусия просто старые истертые одежды и башмаки, он бы замерз, но остался жив.

Хуалит вздохнула.

– Ну, хоть умер он счастливым. Не всякий из нас может надеяться на такой конец.

А сейчас мертва и Хуалит.

Спустя несколько дней после смерти отца Лусия пришла к тому мосту. Произнесла молитву «Эль мале рахамим»[50] – все, что смогла из нее вспомнить. Помолилась, чтобы пальто уберегло кого-то от холода. Чтобы смерть не застала на коленях ее саму.

Все проклятия требуют жертвы, однажды предупредил Лусию Донадей. Как же эти слова, все эти мысли о жертве изъели ей душу – но ведь потеря близкого ничего не дарует. Лусия убила отца своей любовью, своими добрыми намерениями. И теперь ее любовь убьет и Сантанхеля. Уничтожит и его, и саму Лусию. Такое вот подношение смерти.

Лусия опустила голову на грудь Сантанхелю.

– Тебе ведомо что-нибудь из настоящей магии? Из великой магии? Как в сказках?

Сантанхель взял Лусию за руку, поцеловал ее костяшки, а затем положил ее ладонь себе на сердце и накрыл своей.

– Только это, – сказал он. Утро приближалось. – Только это.

Глава 53

В день аутодафе Мариус Ордоньо решил остаться в постели. Встать и пойти на мессу в церковный праздник все равно придется. И Мариус предпочел поспать еще чуть-чуть. Он знал: если встанет и попросит завтрак, Агуэда что-нибудь для него приготовит – но сделает это нехотя. Мясо будет жестким. Суп – недосоленным. Мариус не мог отделаться от мысли, что кухарка осуждает его за уход Валентины. Ко всему прочему, до кухни было далеко идти, а утро стояло