Фамильяр - Ли Бардуго

Валентина раскаивалась в том, что заставила Лусию показывать чудеса. Раскаивалась в том, что била ее и называла дурой. Но больше всего ее тяготило, что, когда наступит полночь, разожгут костры и Лусия умрет, в мире станет еще больше одиночества.

Глава 54

Много лет Сантанхель отказывался умирать и был уверен, что, когда наступит момент встречи со смертью, его обуяет страх. Но сейчас ему не хотелось ни тихо всхлипывать, ни громко рыдать. Он повидал мир. И без Лусии рядом больше жить в нем не желал.

С унижениями – поркой и оглашением обвинений – было покончено. Обычно осужденных мужчин и женщин держали отдельно друг от друга, но костер ждал немногих: Лусию с Сантанхелем и старого фламандского пирата, которому заткнули рот кляпом, чтобы не выкрикивал анабаптистских наветов, да несколько сундуков с костями и пару бумажных чучел, которые надлежало сжечь вместо грешников, умерших в тюрьме или улизнувших в страны, куда не дотягивалась длань трибунала.

У осужденных на смерть забрали свечи, сняли с шеи веревки, а с головы – дурацкие колпаки. Трибуналу не дозволялось проливать кровь и устраивать казни на святой земле, поэтому для сожжения их должны были передать городским властям. Сантанхель ожидал, что их заставят ехать верхом на ослах – это был еще один способ унизить пленных, к которому любила прибегать инквизиция. Но его, Лусию и пирата босиком провели под воротами Бисагра за городские стены и заставили подняться на кемадеро[52]. Большинство зевак проследовали за ними. Одни шли молча. Иные молились. Некоторые, успевшие напиться, гоготали и сыпали оскорблениями.

Когда прошлой ночью Лусия пришла к Сантанхелю в камеру, он сказал ей, что ему не обидно расставаться с жизнью. Он бы с радостью прожил еще сотню-другую лет, но его печалило, что Лусии досталось гораздо меньше.

– Мне жаль, что ты столько всего не увидишь, – добавил он тогда.

Лусия рассмеялась.

– Мне жаль всех тех людей, которым не доведется меня узнать.

– Как ты можешь глумиться?

– Я ничего не обещаю, Сантанхель. Знаю лишь, что, когда мы стояли в том зале перед трибуналом, я узрела иной путь. Не понимаю, куда он ведет – в рай или ад, но есть только один способ это проверить.

– Что ты вознамерилась сделать?

– Если уж мне суждено умереть, я хочу на прощание оставить в мире дыру.

Дикая магия. Настоящая магия. Та, что однажды чуть ее не убила. Чего ей теперь бояться?

– Еще не поздно сбежать, – пробормотал Сантанхель, когда они поднимались на кемадеро. Лусия могла бы песней сбросить путы с рук, окружить их покровом темноты.

– Куда бы я ни последовала, меня настигнут. А у меня еще есть здесь дела. Молись за меня, – попросила она. – Молись за нас обоих.

Сантанхель не был уверен, что вспомнит хоть одну молитву.

И на самой платформе, и под ней лежали хворост и уголь. С осужденных сняли санбенито – их вывесят в церкви в качестве напоминания прихожанам о могуществе инквизиции. Сантанхель заставил себя смотреть, как Лусию привязывают к столбу. Один из людей альгвасила засунул ей в рот кляп.

– Что вы делаете? – возмутился Сантанхель.

Квадрильеро проигнорировал его. Это Виктор подкинул идею? Из опасений, что в последние мгновения жизни Лусия может сотворить еще какое-нибудь чудо? Сантанхель видел страх в глазах Лусии, но не знал, как ее подбодрить.

Следующим к столбу привязали его самого.

Время утекало слишком быстро, казалось, словно мир на глазах выскальзывал из его рук. Столько лет, столько мгновений жизни он прожил на этом свете, но оплакать его будет некому.

Сантанхель различил в толпе Виктора, а рядом с ним – Фортуна Донадея. Доньи Беатрис видно не было. Возможно, она вернулась к мужу. Станет ли Виктор горевать по Сантанхелю? Не сразу. Не станет – пока дела не пойдут под откос, пока он не наступит на ржавый гвоздь. Пока не ощутит нехватку того, что считал само собой разумеющимся.

Валентина Ордоньо тоже была здесь, но без мужа. Она стояла рядом с дамой-драматургом в алом бархатном дублете. В свете факелов казалось, что она плачет.

Палач посветил факелом перед лицом у каждого осужденного.

– Какую смерть ты предпочтешь? – спрашивал он, предлагая им шанс покаяться и умереть быстрой смертью от удушения. Но Лусия предупредила Сантанхеля, что откажется, и попросила его поступить так же. И теперь его ждала та же смерть, что и ее.

Палач с помощью факела разжег хворост в четырех углах платформы. Никаких больше величественных церемоний. С проповедями было покончено. Остался один лишь огонь.

Сантанхель слышал треск пламени, чувствовал, как дым ест глаза. Он повернул голову и увидел на костре обнаженную Лусию с вздернутым подбородком. Она встретилась с ним взглядом, и у Сантанхеля возникло странное чувство, будто он взмывает в небо, прочь от огня. Дым заполнил его легкие, но он мог поклясться, что почувствовал аромат апельсинового цвета.

Лусия знала, что Сантанхелю страшно. Она тоже боялась. Но вскоре все закончится, и в любом случае ее ждет смерть. Не останется ни могилы, ни какого-то знака, что она прежде ходила по этой земле, – только санбенито в церкви Сан Хинес и еще одно имя в списке жертв инквизиции.

Лусия обвела взглядом толпу, и ее сердце екнуло, когда она увидела Валентину. Лусия стиснула сухую веточку розмарина. Она носила ее с собой весь этот долгий ужасный день.

Лусия могла бы затушить огонь, вздымавшийся вокруг. Могла бы исцелить и себя, и Сантанхеля. Могла бы повалить окружающие это проклятое место деревья или раздавить толпу, собравшуюся поглазеть, как умирают узники.

Обнаружился среди зевак и Виктор де Паредес, убивший Хуалит, державший Сантанхеля на привязи, как животное, и собиравшийся проделать то же самое с Лусией.

А рядом с ним, как и обещал, стоял Фортун Донадей, а золотой крест у него на груди сиял, точно святой маяк.

Лусия не сомневалась, что Донадей не удержится перед соблазном прийти сюда, покрасоваться в свете собственной победы и ее поражения. Она рассчитывала, что Фортуну крепко достанется, что она одарит его на прощание, переходя из одного мира в другой. Он был не худшим из присутствовавших здесь людей, хотя, вероятно, пострадает сильнее остальных. Впрочем, жизнь не отличалась справедливостью – как и сама Лусия.

Может быть, ничего не произойдет. А может, прольется кровь. Или, может, случится чудо, которое не увидит никто.

Треск пламени напоминал шепот. Дым