Фамильяр - Ли Бардуго

На самом деле аутодафе началось еще накануне вечером, когда фра, священники и капелланы собрались вместе спеть и возрадоваться. Наутро они отслужили мессу, и всех, кто участвовал в церемонии, даже осужденных на смерть, накормили завтраком. Валентина гадала, смогла ли Лусия хоть что-нибудь съесть или была слишком напугана.

На балкон над ними вышел король с принцем Филиппом и принцессой Изабеллой, и Валентина испытала странное чувство разочарования. Она потратила столько сил и надежд, и вот он здесь со своими детьми, куда более хилый, чем представлялось Валентине.

– Он просто человек, – сказала она.

– А ты кого ожидала увидеть? – спросила Китерия.

Валентина не знала. Король не был ни святым, ни священником. Но почему-то раньше ей казалось, что если она побывает с ним рядом, если он скользнет по ней взглядом, ее жизнь изменится, обретет смысл, а сама она превратится из заурядного куска свинца в нечто драгоценное.

Китерия заранее предупредила Валентину, что день будет долгим. Началось все с ужасной процессии – зеваки кричали и тыкали пальцами в босоногих кающихся, одетых в санбенито и бумажные колпаки. Осужденные держали в руках свечи или четки, а на шеях у них висели веревки – количество узлов указывало, сколько ударов плетьми получит каждый грешник. На большинстве были желтые накидки с красной тесьмой, но те, кого осудили на смерть, шли в черных санбенито, расписанных драконами и огнями. Таких в процессии оказалось лишь трое. Рассмотреть их лица издали было трудно, но Валентина все же узнала Сантанхеля – по его высокому росту – и Лусию – по ее приземистости. Какой же крошечной она выглядела на том помосте, окруженная вопящей и плюющейся в нее толпой.

Валентина сжала спрятанный в рукаве мешочек с розмарином. Для защиты.

Я здесь, мечтала выкрикнуть она. Прости. Мне всего лишь хотелось немного тепла. Я не знала, что это приведет к пожару.

Последовала еще одна месса, а затем проповедь, которую произнесли с помоста. И только затем начали зачитывать обвинения и наказания за менее серьезные преступления вроде прелюбодеяния или богохульства. Когда началась порка, Валентина отвернулась.

Церемонию прервали на обед; инквизиторы и король удалились, а фра и прочие церковники сели трапезничать за длинные столы.

Валентина и Китерия купили у лоточника по пирогу. Валентина думала, что у нее не будет аппетита, но холод и скука вызывали желание чем-то утешиться. Она не могла сопоставить этот религиозный спектакль, это изгнание грехов с Испанией, которую знала. Даже за время жизни, проведенной в четырех стенах, Валентина видела достаточно пьянства, кощунства, прелюбодеяний и развращенности, чтобы уяснить: жизнь суть грех. Грехи творились всюду, люди жили в бесконечном океане прегрешений.

Возможно, когда-то Валентина была поистине праведной женщиной, но сейчас – точно нет. Отправляясь в Толедо, она сама не понимала, к чему стремится, знала лишь, что больше не вынесет и дня в компании Мариуса; ее переполняли злость, стыд и такое одиночество, какого она доселе не испытывала.

– Ты когда-нибудь хотела детей? – спросила она Китерию.

– У меня есть сын. Он живет с моим мужем в Калаорре.

– У тебя есть муж? – воскликнула Валентина. Что за мужчина готов терпеть такую женщину?

– Так было нужно. Он добрый человек. Прекрасно ладит с сыном и не вмешивается в мои дела, покуда я раз в пару лет возвращаюсь домой и заверяю, что люблю его. Думаю, во мне никогда не было того, что делает женщину хорошей матерью.

– Мне бы хотелось иметь детей, – сказала Валентина. По крайней мере, так она раньше думала. Теперь же, узнав, как быстро меняется мир, как жесток он бывает, Валентина сомневалась, стоит ли оно того.

– Еще не поздно.

– Я бесплодна.

– Мариус – единственный мужчина, с которым ты спала?

– Конечно!

– Тогда заведи любовника. И поскорее – и если ты зачнешь, скажешь мужу, что ребенок от него.

Валентина расхохоталась, но затем умолкла. Несмотря на гвалт вокруг, смеяться, есть, думать о будущем в тени трибунала казалось неуместным.

– Я даже не знаю, с чего начать.

– С этим я помогу, – сказала Китерия, и Валентина отвернулась, чтобы скрыть заливший щеки румянец.

Неужели она и правда сможет родить ребенка? Дитя привяжет ее к Мариусу, и Валентина сильно сомневалась, что захочет вновь оказаться в домашних оковах. При мысли о возвращении в Мадрид она испытала одну лишь досаду.

Чего добилась инквизиция, если спустя сотни лет в мире по-прежнему было так много грешников? Можно выкорчевать евреев, мусульман, эразмистов[51] и алюмбрадос, но что тогда останется? Этот механизм настроен поглощать еретиков и нечестивых – значит, он просто станет выискивать ересь и греховность, чтобы ему было чем насытиться? Душа Валентины так и не обрела спасения. Угрозы архиепископа не наставили ее на путь истинный, только вселили страх – и вовсе не перед чистилищем. Столько позорищ, столько страданий – но Валентину куда сильнее пугала перспектива оказаться взаперти дома с мужем, чем очутиться в аду.

– Сейчас все продолжится, – сказала Китерия. – Зачитают приговоры остальным осужденным.

Приговоры зачитывали даже тем узникам, что сумели вырваться из когтей инквизиции или умерли в заточении. Маленькие картонные фигурки выносили на сцену и помещали в клетки, а дети швыряли в них камни. Рядом с фигурками ставили сундуки, расписанные огнями и демонами, – они были полны костей тех, кого осудили уже после смерти и выкопали из могил. В полночь их тоже сожгут.

– Раньше было хуже, – сказала Китерия. – Когда-то осужденных гнали плетьми по городу. Не люблю смотреть на страдания.

Страдания страданиям рознь, подумала Валентина. Есть те, что наваливаются на вас без предупреждения, а иные живут с вами так долго, что вы перестаете их замечать.

День клонился к закату, приговор звучал за приговором, людей пороли, отсылали на галеры, в тюрьму или монастырь. Осужденные сознавались, осужденные каялись. Некоторых отправляли в изгнание или ссылку. В основном это были еретики и тайно практиковавшие свою веру мусульмане и евреи. Дневной свет постепенно иссяк, словно солнце, как и зрители, устало и предпочло этому печальному зрелищу иные, более отрадные развлечения.

– Мир полон одиночества, – сказала Валентина.

– Я всегда считала, что мир полон радости, – ответила на это Китерия. – Но в такие дни в это верится с трудом.

Потому что ты красивая, очаровательная и талантливая, подумала Валентина.

Возможно, именно поэтому она приехала сюда, поэтому стирала белье Лусии, поэтому продала книги Мариуса и на вырученные деньги оплачивала тюремную провизию, поэтому собиралась присоединиться к толпе за городскими стенами, когда все закончится, – и поэтому она не отвернется, когда разожгут костры. Ей потребовались годы и странные