Последний берег - Олег Плескач

В черном небе над руинами кружили белые совы.

Вместо эпилога

Было темно и тихо. Ни звука, ни света. Ничто, нигде и никогда. Безграничное, бесформенное ничто. Ни начала, ни конца, ни верха, ни низа, ни тепла, ни холода, ни радости, ни печали, ни твердого, ни жидкого, ни времени, ни пространства. Ничего, что можно было бы описать или понять. Абсолютное небытие.

Вдруг в этой пустоте забрезжил свет. Мягкий, теплый свет, обволакивающий все вокруг, заполняющий эту пустоту. Этот свет не ослепляет и не обжигает. Он, скорее, напоминает ласковое теплое объятие, наполненное любовью и заботой. Лишь покой и тепло. Вокруг царит тишина, но тишина не мертвая, не холодная, а наполненная едва уловимой музыкой, что заполняет собой пустоту следом за мягким теплым светом. В объятиях этого света и под аккорды этой едва уловимой музыки чувствуешь гармонию и единение с чем-то бесконечным, неизмеримым.

Свет медленно угасает, уступая место мягкому, едва заметному свечению. Это свечение напоминает утреннюю зарю, когда первые лучи солнца робко проползают сквозь ночную тьму, освещая мир своим нежным прикосновением.

С каждым мгновением это свечение становится все более ярким, но остается таким же мягким и теплым. Оно переливается миллионом оттенков, подрагивает крошечными разноцветными искорками и, наконец, постепенно угасает. Последний проблеск, последняя искра — и снова темнота. Темнота и тишина. Пустота.

Пустоту заполнили запахи. Сначала затхлый, сырой, потом резкий, едкий. Запахи, эти невидимые нити, связывающие нас с миром. Темнота озарилась ярким светом. Резким, ослепляющим.

Появились звуки. Гулкие, тихие, прерывистые.

Потом навалилась тяжесть, ущипнула боль, кольнул страх.

Ослепляющая пустота начала рассыпаться на миллионы разноцветных осколков, каждый из который кружился в своем ритме. Постепенно эти осколки замедлялись, очертания их становились все более размытыми и таяли в темноте.

Тяжелые веки разомкнулись, и чернота исчезла в уютном свете лампы наверху…

Максим сидел в каюте с толстой тетрадью на коленях. Положил дневник на столик и задумался — хотелось просто сидеть и фантазировать о чем-нибудь. Но он решил не тратить время на безделье и вышел на палубу. Был сезон полярного дня — солнце не садилось круглые сутки. Такого он еще никогда не видел. Даже белые ночи в Петербурге его так не впечатлили. Он вышел на палубу, северный ветер врезался в лицо. Максим достал альбом с набросками, карандаш, и стал переносить красоту на бумагу.

Сбоку раздался голос — Максим не расслышал, что этот голос говорил, и продолжил работать карандашом по бумаге. Над ухом раздался крик: «Дорогу!»

Максим прижался к борту — мимо него прошел мужчина лет сорока, в униформе и с какой-то коробкой в руке. Прошел и скрылся за какой-то железной красной дверью. Максим не обращал внимания на время, а лишь рисовал в своей тетради. Достал флягу с черной кошкой, отхлебнул рома и вернулся в каюту. Зевнул и лег спать.

Неизвестно, сколько он проспал, но открыл глаза он у себя дома, на диване. Ему семнадцать, он только окончил школу и думает о будущем. Лучи летнего солнца пробиваются сквозь занавеску, щебетание птиц за окном наполняет душу и успокаивает. Пахнет озоном после дождя. Глобус на полке лоснится от падающих на него солнечных лучей. Уличный шум за окном нарастал — новый день в большом городе начался.

Вдруг зазвонил домофон. Максим потянулся и нехотя встал. Подошел к двери, снял трубку — тишина. Вдруг на том конце зашуршало. И снова тишина.

«Извращенцы», — подумал Максим и повесил трубку. Когда отходил от двери, поскользнулся и упал навзничь. Отключился.

Максим открыл глаза.

Он лежит на спине под холодным светом лампы на белоснежном потолке. Поднял голову — просторная белая комната, круглый столик, белый шкафчик, два белых кресла. Впереди справа большое панорамное окно до пола, закрытое белыми жалюзи. Не слышно ни звука. Пахнет приятно — ваниль и банан. Максим приподнялся — на животе у него лежал маленький прямоугольный предмет с кнопками.

Где он, где его близкие, сколько прошло времени, он понятия не имел. А еще Максим никогда не видел таких просторных и ухоженных больничных палат.

Чувствовал он себя нормально, только чуть давило в веках и в горле было сухо. Одет он был в белую пижаму, причем, очень странную — наощупь шелковую, тонкую, но при этом теплую, как шерсть. Максим потянулся и сел на кровати. Поймал себя на мысли, что почти не волнуется и не боится.

Он слез с кровати — пол с подогревом. Подошел к большому окну. Жалюзи сами бесшумно разъехались, и взору его открылся огромный ночной город.

Башни из стекла и бетона сияли миллионами огней. Вершины их взмывали ввысь и где-то высоко-высоко упирались в черное небо. Водопады неона, мерцая, струились по зеркальным и стеклянным стенам. Надписи на странном языке — неизвестные слова на кириллице вперемешку с латиницей и кое-где иероглифы — бегущими строками проносились снизу вверх и справа налево. Движущиеся яркие голограммы незнакомых предметов то тут, то там плавали в воздухе. Мимо окна то и дело проносились по воздуху непонятные штуковины разных размеров — то ли дроны, то ли самолеты, то ли что-то еще.

Где-то внизу, на дне этого неонового лабиринта, можно было различить невысокие постройки с плоскими светлыми крышами, от которых шел пар, и движущиеся темные крошки — видимо, людей.

Максим завороженно смотрел на эту сказочную картину, вглядывался в этот фантастический пейзаж и не понимал, где он и что с ним. Он даже не знал, что думать, как реагировать, и реагировать ли вообще хоть как-то. Возможно, он умер и попал куда-то в посмертие, между этим светом и тем. Но какой свет — «этот», а какой «тот», сказать было трудно. Или, может, он не умер, а спит? Но во сне тепла не чувствуешь, а ему было тепло на полу с подогревом. Сколько прошло времени с тех пор, как он последний раз был в сознании? Максим притронулся пальцем к стеклу — прохладное. Приложил к стеклу всю ладонь, надавил. Потом отнял руку — на стекле остался едва заметный отпечаток. Во сне отпечатков пальцев не оставляют.

Обернулся, вновь оглядел палату. Снова увидел белые голые стены, белый круглый стол, белый шкаф. Отошел от окна, втянул носом приятный ванильный аромат. Вышел на середину палаты. В этот момент на столе зажегся свет. Не над столом, а словно снизу — подсветка была встроена в поверхность стола.