Фантастика 2026-158 - Максим Арх

смертью – и нашим, и ихним. Ух, поговорил бы я с ним по душам. Ладно, пошли, ребята. Доложить надо, что «Мидгардсорм» теперь на привязи, хотя такой задачи нам не ставили, но тут уж как вышло. Потом... – он глянул на восток, где сквозь рваные тучи лез почти незаметный рассвет, – домой двинем. Там хоть драугры свои, привычные. Родная нечисть. И работы – непочатый край.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Именно тогда, коллеги, – надтреснутый и чуть усталый голос Ангелы Румкорф звучал в тишине переполненной аудитории, – исландской зимой сорок четвертого сполна проявилась вся уникальность и невероятная , не спрогнозированная аналитиками эффективность команды старшины Нефедова. Альв Ласс – побратим, тень из тени, невидимый клинок, чья преданность не знала границ. Вампир Казимир Тхоржевский – прирученная персонификация смерти. И другие, каждый уникален по-своему, каждый превращен своим командиром в функцию, – Румкорф подняла со стола и вгляделась в увеличенную черно-белую фотографию: груда темных, бесформенных костей на фоне черных, мокрых камней подвала Хадльгримсстадира. Перевернула фото и прочитала вслух машинописную наклейку:

– «Архив Особого Отдела. Хадльгримсстадир , Исландия, 1944. Останки аномальных образований, тип «Драугр-Страж».

Положила фотографию в папку, достала оттуда другой снимок – крупный план обгоревшего клочка странной кожи с неразличимыми царапинами на ней.

– «Хадльгримсстадир , Исландия, 1944. Отходы аномалии «Мидгардсорм». Зачищено». Все, что осталось от артефакта «Черная Кожа». – Ангела Румкорф сделала паузу, ее острый взгляд, которым она обвела замерших студентов, ощутимо потяжелел. – Старшина Нефедов... совершил нечто, выходящее за рамки обычного человеческого понимания. Превратил угрозу в личное оружие на службе Особого взвода. Табельное, если так можно выразиться.

Саша Рассказов не смог удержаться и спросил, почти умоляюще:

– Ангела Викторовна... он что, правда... съел?

Румкорф усмехнулась коротко и сухо, без тени веселья.

– Александр, я вижу, вы сегодня не завтракали.

Переждала пролетевший по аудитории смех и продолжила:

– Его сила была не в знании гальдров или древних рун, хотя и этим старшина не пренебрегал. А в той самой воле воина, для которого даже древний демон, порождение хаоса – инструмент для выполнения приказа Родины. Старшина верил, что нет такой нечисти или магии, которую нельзя поставить на службу делу Победы. Степан Нефедов сломал ловушку Стурлусона своей волей, позволив врагу самому сжечь свою оболочку, а суть – поставил под ружье Особого взвода. Так работали настоящие Охотники.

Она резко захлопнула папку и оперлась на старую трость.

– На сегодня хватит. Следующая лекция... – она перевела взгляд на Рассказова, потом в высокое окно, за которым валил густой, белый сибирский снег, – будет о цене таких побед. Все свободны.

Алим Тыналин

Тень Всех Побед

Глава 1

Середина мая 1945-го в Праге была временем сдвинутых границ.

Воздух, густой, как патока, будто был сварен из самых разных запахов и ароматов. Аппетитный дымок от печеной на костре картошки, острый дух «утопенцев»* и чад полевых кухонь – все это перебивалось едкой холодной гарью, которой несло от руин домов, попавших под американские бомбы, от развалин недавних боев. Дорогой, еще довоенный парфюм местных красавиц вступал в немую борьбу с едким махорочным перегаром и резкой вонью соляры. Где-то заливался трофейный аккордеон, и веселые молодые голоса, надсаживая глотки, орали «Катюшу», которую подхватили десятки людей.

Это была одна сторона города – ликующая, румяная, жадная до жизни, пьяная от долгожданного освобождения, избавляющаяся от долгих лет смертного страха.

Но было у Праги и другое лицо – обращенное внутрь себя, древнее, морщинистое, дышащее затхлостью подвалов и каменной пылью готических домов на улочках вокруг Староместской площади. Это были столетия, навечно въевшиеся в булыжники мостовых Йозефова и Вышеграда. Прага – город-лабиринт, город-сон, каждый камень которого помнил таборитов и легенду о жутком Големе, сумрак еврейского гетто и лаборатории времен императора Рудольфа Второго, «короля-алхимика». Война, захлебнувшись здесь, всколыхнула эту древнюю паутину, и теперь из щелей между камнями выползало на свет что-то невероятно старое, голодное, пахнущее кровью, – как будто ее было мало пролито.

И был у древней Праги лик третий – невидимый, словно бы заглядывающий разом в оба этих мира. Лицо тех, кто пришел сюда не праздновать и не отдыхать. Кто собирался узнать старые тайны города. Они двигались в тени ликования, не пили и не пели, и были готовы вести свою невидимую войну, которую никто, кроме них, даже не заметит. Они были гвоздями, вбитыми в крышку гроба со злом, которое нельзя уничтожить, но должно запереть. Хотя бы на срок одной человеческой жизни.

На зыбкой границе двух миров делали свою работу старшина Степан Нефедов и его Особый взвод. Сейчас их привычный «дом» – ленд-лизовский полугусеничный бронетранспортер M5, испещренный сколами краски и вмятинами от осколков, – медленно и аккуратно полз по запруженной народом Вацлавской площади, будто корабль, рассекающий людское море. Транспортер захлестывали волны всеобщего ликования. Люди – советские солдаты-победители из обычных, «человеческих» частей, штурмовавших город, и пражане – обнимались, пели, танцевали прямо на брусчатке. Какой-то рыжий старший сержант, нацепив на уши трофейный котелок, лихо отплясывал «барыню». Юная девушка в белом платье бросила под гусеницу машины целую охапку сирени. Цветы мягко хрустнули, но в радостном шуме толпы этого никто не услышал.

Запыленный бронетранспортер вызывал любопытные и недоуменные взгляды. Обычным горожанам угловатая машина со скатанным брезентовым тентом, лязгающая по брусчатке гусеницами, казалась диковинкой, а ее обитатели – загадочными чужаками. Да и наши бойцы с офицерами не часто видели такую заграничную штуковину: не полуторка же, даже не «Додж» «три четверти»! Красный флажок, закрепленный на антенне, бился по ветру. Ясно, что свои, а кому тут еще быть?

Но «свои» тоже были необычными. Пусть Особый взвод не бросали в лобовые атаки, выдавали лучшее оружие и снаряжение, но и платили Охотники за это самую высокую, порой немыслимую цену.

– Смотри как раздухарились, а? Чисто цирк-шапито, – хрипло бросил пулеметчик Анатолий Громов, наблюдая за этим красочным буйством красными от недосыпа глазами, полными глубокой, тяжелой усталости. Он повел широченными плечами и хрустнул затекшей шеей.

– Не наш цирк, Толя, – отозвался, лениво покручивая руль, сержант Александр Конюхов, и его вечно насмешливый голос на этот раз звучал серьезно. – Нам с тобой нынче на задворках плясать. Где потемнее да похолоднее. Вон, глянь, как народ шарахается.

Какой-то молодой лейтенант-гвардеец из