Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Эй, земеля! – крикнул он Громову, протягивая в открытое окно бронетранспортера коробку папирос. – Угощайся!

Пулеметчик медленно повернул к нему голову, и лейтенант невольно отшатнулся. Во взгляде Громова он не увидел ни злобы, ни приязни – только холодную, готовую к работе пустоту. Лейтенант пробормотал что-то, спрятал папиросы в карман и смешался с толпой, нервно потирая руки, которые вдруг почему-то задрожали.

– Эй! Погоди, браток! Спасибо! – спохватившись, крикнул Громов вслед, но лейтенант уже не услышал.

– Пугаешь ты народишко, Толя, – беззлобно бросил Конюхов.

– А как иначе, Саня? – так же ровно ответил Громов, не отрывая взгляда от толпы. – До икоты пугаю, факт. И ты тоже. И все мы. Напоминаем людям, что за их праздник кто-то заплатил. И что платить, может, еще придется.

Они были Охотниками: семеро людей и двое альвов. Их одежда – не обычные армейские гимнастерки с шинелями, а специально пошитая, удобная униформа: черные десантные куртки и штаны из прочной ткани, усиленные на плечах, локтях и коленях накладками «чертовой кожи». На груди у каждого – небольшой, тускло поблескивающий серебряный знак: необычного начертания крест, вписанный в звезду. Знак Охотников, эмблема тех, кто воюет в тенях. Зато обувь у каждого была своя, привычная: у Нефедова – высокие, шнурованные парашютные ботинки; у Конюхова – разношенные яловые сапоги; у альвов – мягкие, бесшумные сапоги из кожи особой выделки, без единого железного гвоздя или подковки. «Нога должна быть в довольстве», – приговаривал Файзулла Якупов.

Степан Нефедов сидел рядом с водителем. Его лицо, по которому постороннему человеку трудно было угадать возраст, напоминало неподвижную, застывшую маску из папье-маше. Позади, в кузове так же каменно молчали альвы – Ласс и Тэссер. Их бледные нелюдские лица с тонкими, словно высеченными резцом чертами; волосы цвета известняка, собранные сзади; полностью черные, без белка и радужки, глаза – заставляли людей непроизвольно отводить взгляд. Альвы не смотрели на людской праздник; их взгляд был обращен куда-то вовнутрь, в те миры, что лежат за гранью человеческого восприятия. Пальцы Тэссера едва заметно двигались, будто перебирая невидимые нити.

– Камни здесь иные, – тихо, без единой эмоции, сказал он, обращаясь больше к себе, чем к другим. – Не лед и не гранит, как на острове. Они многое помнят. Они кричат беззвучно. Мешают слушать.

Ласс лишь молча кивнул. Эти двое не испытывали страха – для альвов такое чувство было мимолетной тенью, слабым дуновением из человеческого мира, полного сиюминутных, почти детских эмоций. Но к Нефедову, короткоживущему человеку, они испытывали глубочайшее уважение, смешанное с чем-то, что у людей назвали бы побратимством. Он был их Старшим, их командиром – не по возрасту, а по велению самой Судьбы.

Сзади, в кузове, прислонившись к бронеспинке, курил, щурясь на яркое майское солнце, сержант Володька Бокарев – Воха. Балагур и такой же, как Конюхов, насмешник.

– Смотри-ка, Файзулла, – толкнул он локтем молчаливого татарина лет сорока пяти, с лицом, испещренным шрамами, будто старыми картами былых сражений. – Девки-то как расцвели. Красота-то какая. Прямо сердце радуется.

– Э, ты радуйся тише, конь бешеный, – беззлобно пробурчал Якупов, поудобнее располагая на коленях свой ППС. – Тебе бы только ржать да зубы скалить.

– А что? Жить-то надо, пока смерть за воротник не цапнула, – Воха беззаботно рассмеялся, в его глазах, ясных и голубых, переливалась радость от теплого майского денечка. – О, глянь, Петрович! Вон та блондиночка – ну прямо Венера пражская.

Якут Никифоров, которого Воха подтолкнул локтем – низкорослый и широкоплечий, с лицом, будто вырезанным из старого, мореного дерева, молча перебирал пальцами костяные обереги на своем поясе. Его темные глаза были прищурены.

– Не до венер пока что, Володя, – тихо проговорил он. – Город шумит. Старым шумом. Нехорошим.

Машина Охотников, зловещая и молчаливая, действовала на празднующую толпу как ушат ледяной воды. Веселье затихало на их пути, а потом, когда они проезжали, возобновлялось с удвоенной силой, точно пытаясь залатать оставленную прореху. Бойцы Особого взвода были незваными гостями на этом пиру.

Сквозь гул толпы и музыку для альвов город звучал иначе. Его камни, пропитанные веками, вели тихую, нескончаемую беседу. Ласс, прикрыв свои угольно-черные глаза, мысленно прикоснулся к этому шепоту.

– Ваш город не просто шумит, Старший, – почти беззвучно произнес он, его губы едва шевельнулись. – Он поет. На разные голоса. Там, – альв качнул головой, – хриплый бас рыцаря, его броня лязгала и скрипела на этом самом месте. А здесь – тонкий, печальный голосок служанки, бросившейся с Карлова моста из-за неразделенной любви. Ее слезы до сих пор чувствуются, как соль на языке. А вон там, в переулке… грохочут, разнося с собой смерть, сапоги тех, кого вы называете «гестапо». Все эти голоса и звуки перемешались, а сейчас поверх них нарастает новый голос – горячий, пьяный, пахнущий кровью и людским питьем. Ваш. Он громкий, он пытается радостью от победы заглушить все остальное. Но старые голоса не заглушить. Они ждут.

Нефедов молча кивнул, без удивления выслушав такую длинную речь от обычно немногословного побратима. Сам он никаких голосов не слышал, зато чувствовал постоянное выматывающее душу давление – тяжелое, как предгрозовая туча. Прага была не городом, а гигантским палимпсестом, на старых камнях которого были стократно писаны и переписаны радость и горе всех ее эпох. А сейчас Особый взвод старался прочесть самые темные страницы.

* * *

Комендатура разместилась в массивном, побитом снаружи пулями и осколками здании на Градчанской площади, из которого пришлось долго выкуривать немецких снайперов и фаустников. Пахло здесь соответствующе: гарь, порох, свежая типографская краска от пачек газет и листовок, и под всем этим – стойкий, въедливый запах плохого табака и крепкого мужского одеколона. Трещала пишущая машинка, чей-то голос диктовал рапорт, солдаты, надрываясь, волокли куда-то здоровенную тушу письменного стола, покрытого зеленым сукном. Обычная суета новой власти.

Полковник Клименко, высокий, статный, вся грудь в орденах, геройски прошедший пол-Европы, недоверчиво смотрел на предписание из Москвы с цепочкой красных печатей, известных лишь очень узкому кругу лиц – то и дело переводя взгляд то на черную куртку Нефедова, то на его лицо без возраста.

– Старшина? – не сдержал удивления комендант Праги. – Я думал… командир такого подразделения должен быть как минимум майором.

– Так точно, старшина Нефедов, – голос командира взвода спокойным. – Доложите обстановку, товарищ полковник.