Фантастика 2026-158 - Максим Арх

class="p1">Полковник вздохнул и вернул предписание. Вид у этих «особистов» был настолько необычный, что не верить им не получалось. Но самое-то главное – с печатями такими не поспоришь, тут при одном взгляде хотелось встать навытяжку.

– Да какая, к черту, обстановка, старшина? – полковник устало провел рукой по лицу. – Город взят с концами, и война, вроде как, закончилась. Но остались недобитки, диверсанты, беглые власовцы из дивизии Буянченко… Короче, днем праздник, а по ночам стрельба. Обычное дело.

Он задумался.

– Тут вот какая странность. Погибли за прошлую неделю человек пять-шесть. Комендантский патруль, пара бойцов, местные жители из числа тех, которых мы привлекли к работе... Тоже, вроде как, ничего из ряда вон. Вот только, когда трупы... – он поморщился, – были найдены, то вид у них, скажу я вам, оказался не для слабонервных. Думали, огнеметы или что-то такое, но характерных термических ожогов нет. Зато есть другие. Не могу толком объяснить. Как будто...

– Как будто их сожгло не огнем, а чем-то вроде холода, так? – закончил за него Нефедов.

Полковник резко взглянул на него, потом медленно кивнул:

– Именно так. Вы знаете, что это?

– Предполагаю, товарищ полковник, – коротко ответил старшина.

Нужный морг был в подвале старой больницы «На Франтишку», рядом с набережной Влтавы, в самом центре Староместа. Запах здесь стоял особенный – не трупный, даже не гнилостный. Он был похож на запах после сильной грозы: озон, пепел и леденящий холод, не зависящий от температуры за стенами. Но под этим витал другой, чуть уловимый аромат – сладковатый, приторный, как от газеты, промокшей под дождем и начавшей преть.

Нефедов провел рукой в грубой перчатке по краю оцинкованного стола. Иней тут же выступил на коже, а под пальцами заскрипела ледяная крошка, хотя металл оставался сухим. Холод исходил не от тел, он скрывался изнутри них, будто они были сосудами, наполненными до краев.

– Смотрите, – тихо сказал Громов, указывая стволом ППС на стену за столами.

В тусклом свете мигающих ламп было видно, что кафельная плитка – вся, от пола до потолка – покрыта тончайшим, причудливым узором, который напоминал морозные цветы на окне. Потом Нефедов присмотрелся и понял, что это были не кристаллы льда, а белый зернистый пепел, сложившийся в жутковатые и несимметричные формы. Тень, убившая этих людей, ненадолго проявилась здесь и оставила на стене свой «автограф» – клеймо полного небытия, чуждого всему живому.

– Это ее почерк, командир, – буркнул Никифоров, не приближаясь. – Красиво выводит, прямо как кружевница. Только запах все портит.

Пахло это «кружево» действительно так, как будто кто-то пытался сжечь здесь само Время. От узоров несло древностью, пеплом и пустотой.

Ласс, стоявший чуть поодаль, провел длинными бледными пальцами по воздуху, будто ощупывая невидимую паутину.

– Это не наше, Старший, – тихо сказал он. – Не магия черных. Не порча. Это что-то... местное, которое здесь очень давно. Оно здесь кормилось.

Тэссер, не открывая глаз, добавил:

– Оно шепчет камнями. Старыми делами. Словами предательства.

Нефедов молча отвернул простыню с тела на ближнем столе. То, что лежало там, было лишь бледной, жухлой копией человека. Кожа и кости, обугленные изнутри, словно через тело пропустили ток чудовищной силы. Ни крови, ни признаков борьбы. Только на груди немецкого обер-лейтенанта – черное, ввалившееся пятно, бархатистое как сажа, по форме напоминающее отпечаток растопыренной звериной лапы.

– Ласс, – бросил Нефедов. – Поговори с ним. Узнай, что он видел в последний миг.

На лице у альва проступило сильнейшее отвращение, но он кивнул. Двигаясь плавно, без суеты, Ласс поднес ладони к холодному лбу мертвеца, не касаясь кожи. Воздух в подвале загустел и затрепетал. Лампы тонко загудели, их свет замерцал чаще. Черные глаза альва утратили всякое выражение, взгляд стал пустым, как у мертвой рыбы. Он заговорил. Но голос был не его – он стал хриплым, сорванным, и речь полилась на ломаном немецком, перемешанном с гортанными бессмысленными звуками.

– Sie öffneten... ein Gewölbe... unter dem Vyšehrad... – бормотали чужие губы мертвеца. – Der Hauptsturmführer... er hatte eine alte Karte... aus der Zeit des Rudolf... suchte eine Waffe... gegen die Rote Armee... nicht für Menschen... eine Geisterwaffe...(Они открыли... склеп... под Вышеградом... Штурмбаннфюрер... у него была старая карта... времен Рудольфа... искал оружие... против Красной Армии... не для людей... оружие духов...)

Ласс замолчал, его бесстрастное лицо исказилось гримасой чужого ужаса.

– Es war kalt... eiskalt... es flüsterte... – альв снова заговорил, его голос сорвался на шепот, полный нечеловеческого страха. – Es flüsterte von Verrat... von meinem Verrat an der Heimat... von ihrem Verrat an mir... es lachte...(Было холодно... ледяной холод... оно шептало... оно шептало о предательстве... о моем предательстве Родины... об их предательстве по отношению ко мне... оно смеялось...)

Альв резко отдернул руки, отшатнулся от трупа, чуть не падая. Он дышал тяжело, словно пробежал несколько верст без передышки.

– Он ничего не видел. Только почувствовал холод и этот шепот. Оно питается предательством, Старший. Чем больше предательства, тем оно сильнее. Его здесь много. За многие… многие века.

По пути к выходу из морга Нефедов наткнулся на дежурного санитара-чеха, курившего у двери. Тот нервно косился в сторону подвала, и его руки мелко тряслись.

– Пане... – санитар схватил Степана за рукав, его глаза были полны животного ужаса. – Они... они не все лежат спокойно. Один... тот вон, с дыркой в груди... он ночью пальцем по краю цинки стучал. Как будто... мелодию выбивал.

Старшина остановился, внимательно глядя на человека.

– Какую мелодию?

Чех замялся, потом неуверенно продирижировал в воздухе и тихо, сбивчиво пропел несколько русских слов. Это была «Катюша». Та самая, которую всего час назад пела на площади ликующая толпа. Нефедов скрипнул зубами. Тень не просто убивала. Она глумилась. Воровала самые светлые, самые радостные символы победы и обращала их мерзкую пародию.

– Поквитаемся, тварь…

Расследование затянулось. Взвод прочесывал Прагу, петляя по старым улицам, и Нефедов все острее ощущал, что город живет двойной жизнью. Одна – солнечная, праздничная. Другая – город темных переулков возле Карлова моста, глухих дворов-колодцев Малой Страны, скрипучих лестниц и сдавленного шепота за стенами. Город, который только притворялся дряхлым, а на самом деле был полон старой недоброй жизни, проснувшейся от грохота войны.

Потом – через допросы, тщательное просеивание слухов, старые книги и карты, – поиски привели Охотников в тесную квартиру