Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Вечером Нефедов остался один в ободранной комнате комендатуры, отведенной Охотникам под командный пункт. Шум города за стенами доносился сюда приглушенно, как отзвук другого, невозможного мира. Старшина достал из нагрудного кармана потрепанную фотографию. На ней – он, угрюмый мальчишка лет десяти, которому положил руку на плечо суровый мужчина с окладистой бородой — дед. Снимок был сделан незадолго до того, как дед отвел Степана к альвам – учиться. Когда началась война, внук так и не попрощался, с дедом. Не успел. И потом ни разу не приехал – задание бросило совсем в другое место. Выходит, он предал деда? Так, что ли?

Нефедов не молился – не умел, да и не верил, навидавшись всякого. Он смотрел на пожелтевшую бумагу, проводил по ней кончиками пальцев, чувствуя шершавость ее поверхности, вновь и вновь проигрывая в памяти тот последний день. От Волоколамска до Праги – каждый бой, каждый потерянный человек был шагом к этому подвалу, к этой тишине, к необходимости снова стать щитом, который должен выдержать удар не снаряда, а самой сути зла, питающегося сомнением и болью.

Командир Особого взвода, не жалея себя, сгребал в кучу все свои «предательства» – мнимые, несуществующие, но остро жгущие внутри – все потери, всю ярость и отчаяние. Он не собирался ни от чего отрекаться. Что сделано – то сделано, и сожаления не имеют никакого смысла, они бессильны. Но сейчас старшина собирался использовать их как горючее для того единственного «нет», которое должен был сказать.

Решение Нефедов принял сам. Он связался по рации с полковником Иванцовым – единственным, кому рассказывал все как есть.

– Приманкой буду я, – коротко доложил Нефедов.

Несколько секунд в наушнике шипело молчание.

– Понимаю, – сухо ответил голос Иванцова. – Риск оценил?

– Бывало и сложнее. Привыкать, что ли? Других-то вариантов нет.

– Как? – спросил Иванцов, переходя на деловой тон.

– Западню спроворим. В синагоге. Старик-раввин и профессор из местных знатоков – помогут создать круги. Периметр загородим, уйти не дадим. Ни мышь, ни тень мыши не проскочат.

– Раввин? – сквозь шипение и треск в голосе Иванцова послышалось едва уловимое удивление.

– Наши методы не работают, а в Праге своего добра хватает. Не мы тесто заводили, не нам его месить, – отрезал Нефедов.

– Ты, конечно, сам себе командир, и на месте принимаешь решения самостоятельно, – после паузы сказал полковник. – Но все-таки скажу: осторожно, старшина. Вытянешь – орден. А не вытянешь... Вытяни, Степан. Очень тебя прошу.

– Понял. Отбой, – Нефедов остался сидеть перед замолчавшей рацией. Орден? Нужен ему этот орден, как рыбе велосипед. Его бойцам – тем более. Они давно уже были награждены. Казимир Тхоржевский, которого не было рядом, но который в любой миг мог быть вызван из той, тягучей как мед безвременной тьмы, в которой вечно светило окно дедовского дома, и жужжали пчелы на пасеке – награжден вечной жизнью, которая была хуже любой смерти. Ласс и Тэссер – получили в награду изгнание из своих светлых лесов в душные человеческие города. Файзулла – шрамы, которые болели каждый день, а к непогоде и вовсе ныли так, что хоть святых выноси. Охотники были живым («Ну, почти все», – усмехнулся про себя старшина) воплощением той цены, которую платила страна за победу. И сейчас пришло время расплатиться снова.

Они не спорили. Бойцы взвода понимали все без лишних слов.

– Вот и получается, что боя не будет, – голос Нефедова был глухим и усталым. – Для особо одаренных, вроде вас, товарищ сержант Александр Конюхов, повторяю: стрелять, скорее всего, не придется.

– А чего сразу я? – деланно возмутился Конюхов. – Я как все. Дали автомат – стреляем, не дали – песни поем!

Но старшина услышал, как среди бойцов пронесся тихий, едва слышный выдох облегчения. Оно и понятно. Умирать, когда чертовой войне уже шабаш, вокруг зеленый май и яркое солнце, вкусное пиво и красивые девушки с охапками сирени – кому такое понравится? Только альвы, Ласс и Тэссер, оставались невозмутимыми, их черные глаза, не отрываясь, смотрели на командира. Для них страх был лишь блеклой тенью человеческой слабости.

– Знать бы толком, против кого идем, – выразил общую мысль Громов.

– Это пожалуйста, – отозвался Нефедов. – Вслепую соваться дураков нет, тем более что все главное беру на себя. Сейчас расскажу. Тварь, которой мы укорот дадим, старая, как… бивень мамонта, – он достал из вещмешка тот самый дневник с вложенными в него листами исписанной бумаги. – Старше, чем мы думали. Профессор помог мне кое-что перевести. Получается так, что немцы только нашли то, что спало здесь веками. И разбудили… на свою голову.

Он медленно перелистал страницы дневника, испещренные торопливым почерком и корявыми набросками – трупы, отрубленные головы, горящие крепости.

– Когда здесь началась большая заваруха, все эти гуситские войны, – голос старшины стал задумчивым, – то есть, лет за пятьсот до нас, Тень уже существовала. Неизвестно, кто первый назвал ее Тенью Всех Побед, но, говорят, ее носил в кожаном кошеле на поясе сам Ян Жижка. Она делала его непобедимым, а он, мужик жестокий, духовитый и бесстрашный, держал ее в кулаке крепко, не давал разгуляться. Его воины шли на крестоносцев, не чувствуя страха – и побеждали. Но после каждой победы Жижка терял частицу себя. Сперва – жалость. Потом – память. В конце концов, Тень, которую он носил с собой, выпила его глаза, взяла их, как плату. Ослепший, Жижка все равно вел свои войска, пока не умер от чумы. До конца жизни он не потерпел поражения.

Нефедов сделал паузу, потом продолжил:

– Кошель перешел к его правой руке – Прокопу Голому. Но тот был не так крепок духом. В одном из боев завязка на кошеле оборвалась, и он был потерян. А вскоре и сам Прокоп был разбит и убит у Липан, когда свои бились со своими вместо того, чтобы вместе дать отпор врагам. Прокоп оказался предан теми, кто уже устал от вечной войны. Вот тогда-то Тень, успевшая разожраться на предательствах и слабости, вырвалась на свободу. И с тех пор ждала.

Старшина захлопнул дневник.

– Теперь мы знаем, с кем имеем дело. С тем, что убить, получается, толком и нельзя – как предательство убить-то? Исландию помнишь, сержант?

– Не забыл, – Конюхов смотрел без