Фантастика 2026-158 - Максим Арх

отказываетесь от рая во имя чужого ада. Посмотрите на них. – В тенях проступили очертания человека в истлевшем, но узнаваемом эсэсовском мундире. Его лицо было бледной маской, обтянутой кожей, глаза – двумя углями холодного, нечеловеческого огня. Штурмбаннфюрер Зигфрид фон Арн усмехнулся. – Ведь они же обречены! Они будут предавать снова и снова. Их победа будет всего лишь пеплом, потому что весь их мирок построен на лжи. Я предлагаю вам не забвение. Я предлагаю чистую власть над самой природой хаоса, из которой можно формировать все, что угодно. Вместе мы можем создать иную Победу. Другую реальность. Чистую, правильную, без этих жалких потерь, без всей этой многолетней грязи и крови. Реальность, в которой нам служат могущественные Силы, о которых в своей ограниченности даже не подозревали авторы «Лемегетона». Мы можем повернуть время вспять. Я знаю путь. Подумайте.

Нефедов не отвечал, внимательно рассматривая врага.

– О, я понял, коллега, – голос фон Арна зазвучал насмешливо. – Вы думаете, что боретесь со Злом. Боюсь вас разочаровать, но вы всего лишь еще одна пешка на доске мировой истории. Ваши хозяева в Кремле предадут вас первыми, как только вы перестанете быть полезным. Они боятся вас – могущественного, слишком опасного… старшины. Какая ирония! Политики предают всех. Я же предлагаю тебе предать только их. Ради чего-то большего.

Вместо ответа Нефедов сжатым кулаком коснулся своей груди.

– Знаешь, что у меня на шее висит, – потом спросил он, – кроме оберегов? Откуда тебе знать... Гильза там, от пистолетного патрона. А что в ней, знаешь, упырь?

Фон Арн молчал.

– И этого не знаешь... Щепоть земли там. С братской могилы под Волоколамском. С собой ношу, чтобы не забывать, какая моими ребятами цена за эту «грязь и кровь», как ты говоришь, заплачена. Ты, дурак, предлагаешь мне их предать. Только вот они, все до единого, остались там, в той кровавой земле, а меня тут забыли. Если твоими мерками мерять – вроде как бросили они меня, так, что ли? Нет, не так. А теперь скажи: в этой твоей «чистой» реальности они – будут? А?

На лице фон Арна на миг отразилось неподдельное, запредельное недоумение. Он, превратившись в существо, воплотившее само предательство, абсолютно не понимал верности. Это была слепота, которую он не мог преодолеть.

– Ты нежить, – Нефедов был спокоен. – Какой путь ты можешь знать? На себя в зеркало давно смотрел? Ты же предал саму жизнь. Мне нечего тебе предложить, вот разве что пулю серебряную. Это могу, от всей души.

Штурмбаннфюрер захохотал. Это было похоже на скрежет камня по стеклу.

– Как жаль! Такая сила, и досталась столь примитивному существу… Ты мог бы стать великим проводником. Но ты, будучи недочеловеком, выбрал участь корма. Что ж, прими свою судьбу!

Тень, не получая отклика, заволновалась. Она сгустилась перед ними, ежесекундно изменяясь, принимая зыбкие, ужасающие очертания. Холод стал невыносимым, таким, что у профессора, который бормотал заклинания, с трудом выводя перед собой в воздухе дрожащей рукой новые руны, заиндевела борода. Раввин вновь заговорил, но теперь его голос безжизненно дребезжал.

Внезапно Тень рванулась вперед – но в последнее мгновение ударилась об границу круга, в котором стоял Нефедов, и нефтяным пятном потекла к Элишке. Девушка вскрикнула, и, невольно отшатнувшись, заступила за меловую черту. Древний том сорвался с пюпитра и рухнул на пол. Тьма метнулась к ногам дочери раввина. Она упала навзничь, ее лицо начало мгновенно сереть, покрываясь голубоватым инеем потустороннего небытия.

Нефедов не мог сдвинуться с места – это разрушило бы его круг. В его глазах, впервые за много лет, мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Но тут же Ласс и Тэссер рванулись к девушке, оттащили назад, за Никифорова, который выставил перед собой ладони с татуированными на них кругами оберегов. Тень, коснувшись якутского колдуна, зашипела и отпрянула, обожженная силой охранительных знаков. Но Элишка лежала без сознания, ее дыхание почти оборвалось.

Цена была заплачена.

И это стало ошибкой Тени. Профессор воспользовался моментом, чтобы закончить заклинание. Раввин, сжав кулаки, возвысил голос в защитном псалме из Книги Тегилим. Тень, ошеломленная, лишенная сил, забилась в центре круга. Она издала беззвучный, раздирающий сознание визг, сжалась в черный, коптящий комок и с шипением, словно раскаленное железо в воде, ушла в старый, потертый и заштопанный кожаный кошель, снова запечатанная. До следующей великой победы, купленной ценой поражения.

Фон Арн, завывая, поплыл, как отражение в воде, и сгинул в остатках темноты, расползавшихся на тающие вместе с инеем лоскуты.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Пахло гарью и горячим свечным воском. Раввин, плача, бросился к дочери и стал неловко трясти ее, обнимать тощими руками, пытаясь поднять.

– Элишка, золото мое, очнись! Очнись же! Горе, горе какое!

Профессор трясущимися руками пытался надеть пенсне.

Старшина Нефедов стоял без мыслей в голове, опустошенный, понимая, что потерял что-то очень важное. Но что – он не помнил. Поморщившись, Степан разжал руки и посмотрел на свои ладони. На левой был словно выжжен контур креста, из правой высыпалась горстка костяной пыли. Помотав головой, Нефедов попытался вспомнить мальчика, которым он был когда-то, вспомнить дом и мать. Ничего. Память о матери он отдал так же, как когда-то Ян Жижка отдал свои глаза. Чтобы победить.

* * *

На улице стоял теплый и совсем мирный вечер. И снова на площади слышался аккордеон. Степан Нефедов, тяжело опираясь на борт транспортера, закурил очередную папиросу и смял пустую коробку «Казбека». Рука предательски дрожала.

Подошел Конюхов. Его лицо было невеселым, у губ залегли резкие глубокие морщины.

– Элишка очнулась. Жить будет. Но... Врач-то наш осмотрел, сказал – ранений нет, укольчик поставил и руками развел. А отец говорит, душа у нее ранена. Отцу ее я как-то больше верю, ему положено в таких делах разбираться. Ну, дело молодое, конечно – справится. Но лучше бы ее в тыл отправить, подальше от всего этого.

Нефедов кивнул, потом вяло отозвался:

– Какой тыл, Сашка? Нет больше ни тыла, ни фронта.

– Вот черт, – засмеялся сержант. – Никак не привыкну. Для нас-то ничего не кончалось.

Старшина смотрел на город. Что верно, то верно – его война не закончилась, она только меняла фронт.

Из комендатуры вышел шифровальщик.

– Товарищ старшина! Вас на связь требуют!..

Когда Нефедов вернулся, Конюхов без особого интереса спросил:

– Что там? Новый приказ, командир? Отдохнуть-то