Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Ну, вот, – Нефедов закурил. – Повторять то, что там было, я не хочу, в гробу бы такое виделось. Но запереть ее обратно в жижкин кошель придется.

В глазах его бойцов страха не было – только мрачное понимание. За любую победу нужно платить. И они были готовы к расчету.

– Командир… – начал было Конюхов, но запнулся и досадливо махнул рукой. – Ай, ладно.

– Ты договаривай уже, – старшина был рад перевести беседу на другое.

– Выпить бы чего покрепче, – вздохнул Санька, – и чтобы в спокойствии, под мясцо жареное, у костра. И непременно после баньки! А то, как жмуриков штабелями громоздить, так Конюхов, а как в баню… Я уже от ночевок в нашем железном тарантасе на веки вечные бензином провонял.

– Судьба твоя такая, – мрачно сказал Громов, который в сотый раз протирал свой пулемет, – кладбище за собой оставлять. Охотник ты, или где?

– Кстати, о кладбище, – Нефедов постарался, чтобы голос звучал весело, – вот вам анекдот. В санбате как-то услыхал, от одного хирурга. Значит, один врач спрашивает другого: – И как это твой больной умер? – Ну ты знаешь, у каждого врача должно быть свое личное кладбище… – Но ты же логопед!

Засмеялся только Конюхов.

– А логопед – это чё? – спросил Бокарев недоуменно.

– Вот ты, Воха, долдон все-таки, – сокрушенно сказал сержант. – Это такой дядя в белом халате, который все твои «чё», каво» и «гыгыгы» в нормальную речь может превратить. Но не будет, потому что хлопотно.

Нефедов только покрутил головой и пошел курить.

* * *

Силуэты семи свечей колебались, отбрасывая дрожащие тени на стены старой синагоги. Воздух был густым от запаха трав, которые профессор добавил в старинные бронзовые курильницы, расставленные по углам, – и от древних слов молитвы, которые размеренно произносил раввин. Эта молитва была древней уже тогда, когда у Мертвого моря в Кумране писали первый свиток. Голос старика, сначала тихий, крепчал, наполняясь силой, которая сотрясала его хрупкое тело. Элишка стояла рядом с отцом, ее лицо было сосредоточенным и бледным.

Нефедов стоял в центре начерченного черным мелом круга, внутри которого была нарисована сложная фигура, взятая со страниц первого, считающегося утраченным издания «Лемегетона», некогда написанного безымянным автором и содержащего сведения о всех демонах, известных людям. Об этой книге, пропавшей вместе с большей частью библиотеки Пико делла Мирандолы, ходили только смутные слухи, и многие считали ее не более чем легендой.

В левой руке старшина сжимал простой медный крест – память, оставшуюся от деда. Символ веры, которую Степан Нефедов никогда не понимал и не считал своей. В правой – теплый, будто живой, костяной оберег Сурраля, подарок альвов. Символ древней силы, которой он до конца не доверял, но которая не раз спасала ему жизнь.

Она пришла не из двери и не из окна. Угловатая тень светильника на стене, дергавшаяся как марионетка, вдруг ожила, заколебалась, оторвалась от камня и поползла по полу, как черная, густая нефть, окаймленная хрустящим инеем. Стало холодно. Но не от мороза – холодно где-то внутри каждой человеческой души, коченеющей от навалившейся пустоты, от отсутствия жизни, от абсолютного исчезновения всякой надежды. Свечи погасли, осталась лишь одна, в руке у раввина. Ее пламя превратилось в чуть теплящийся огонек, стало синим и крошечным.

Шепот, который раздался не в ушах, а прямо в голове, в самых потаенных ее уголках, был тихим, вкрадчивым и страшным.

«Ты предал деда... ты забыл его... он звал тебя... ты не слышал... пока ты тут убивал… пока ты тут побеждал... Ты предал тех, кого не смог спасти… подо Ржевом... в Кенигсберге… в Волоколамске… в Севастополе… Ты еще помнишь их лица? Я покажу... покажу тебе всех... Разве это победа? Но это твоя победа... она пахнет кровью и пеплом... она выросла на костях твоих товарищей... Зачем терпеть боль?.. Закончи все это быстро…»

Старшина стоял, сжимая кулаки. В левую ладонь врезалась медь, в правую впивалась кость. Отвечать было незачем, уловки таких сущностей всегда были одинаковыми. Он терпел и молча принимал. Смотрел в лицо своим демонам, которых ему показывала Тень, и не отводил взгляд. Опустить глаза означало умереть.

И тогда Тень сменила тактику. В мозгу воскресло еще одно воспоминание. Нет, просто череда запахов. Теплое парное молоко. Дым из печной трубы. Крепкий душистый табак, который курил отец. И – прикосновение. Теплое, мягкое, которое он почти забыл – ладонь, опустившаяся на вихрастую мальчишескую голову. Прикосновение матери. Единственное светлое, что у него осталось с того, страшного дня, когда родителей убили.

«Я верну тебе это, – шептала Тень, вгрызаясь глубже в память. – Забудь боль. Забудь войну. Я оставлю тебе только это. Только ее. Ты заслужил покой...»

Искушение было страшнее любой атаки. Это была не ложь – обещание вернуть единственную, неподдельную ценность, ту, за которую он держался все эти годы, пока кругом продолжалась война. Ту, что не дала ему стать таким же монстром, как те, кого он уничтожал. Сотни переломившихся в зубах и сгоревших на шее оберегов; заклятья, которые нельзя произносить живому человеку; и смерти, смерти, смерти вокруг. Нефедов почувствовал, как Тень тут же учуяла это слабое колебание, зацепилась за дорогую память, торопясь разворотить человеческую душу и занять место внутри, в новом сосуде из плоти и крови.

Но после Исландии места в этом сосуде больше не было. Не получилось бы еще раз повторить ход, который сработал тогда.

Степан закрыл глаза и с силой провел по лицу ладонями, словно сдирая невидимую липкую дрянь. Так, значит. Ну ладно.

Тень рванулась вперед – и не встретила сопротивления, заметалась, пытаясь удержаться, но только выжигая из памяти командира Особого взвода все детские воспоминания, за которые он еще мгновение назад так яростно держался. А теперь старшина платил забвением – за то, чтобы не предать все, за что сражался. Запахи и прикосновения вспыхнули на мгновение, будто искры над умирающим костром – и исчезли. В глазах Степана Нефедова, на миг вспыхнувших мальчишеской тоской, поселилась безжизненная командирская стужа. Тень рванулась прочь.

– Нет, – это было сказано совершенно спокойно. Раввин, бормотавший где-то в темноте, резко оборвал молитву.

Тогда раздался еще один голос. Спокойный, выдающий образованного человека, с легкой хрипотцой. Он звучал на чистом русском, таком чистом, что это выдавало иностранца.

– «Нет»? Какое простое и глупое слово… коллега. Вы