Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Ласс возник рядом бесшумно, проявился из тени, как отпечаток на фотографической бумаге. Рука альва мелькнула быстро как молния, матово блеснуло костяное лезвие, взрезав горло. Тело осело, как пустой мешок, с бульканьем и шипеньем брызнула кровь, полилась обильно. Неслышимый яростный вопль разметал угли очага, книга задергалась, будто кожистый нетопырь пытается взлететь, чтобы впиться в ближайшего живого. Нефедов пригнулся, готовый моментально отдернуться назад, прикидывая, как бы ловчее ухватить чертов гримуар.

И тут его взгляд упал на что-то совершенно нелепое и неуместное в этом месте. В углу, обнимая пустую бутылку из-под шнапса, безмятежно дрыхнул в стельку пьяный унтершарфюрер.

– Вот это ты везунчик, – пробормотал Нефедов, донельзя удивленный. Всякое бывало в его жизни, но чтобы вот так… – С козырей зашел. Видать правду говорят, любит боженька дураков и пьяниц.

Эсэсовец вдруг открыл мутные пьяные глаза и непонимающе, испуганно всхлипнул. Он увидел Казимира, приближающегося с ледяным спокойствием. Смертельная аура вампира, его абсолютная нечеловечность, разом обрушились на живого. Тот заорал, обмочившись, загородился руками, попытался поднять пистолет, но брезгливо сморщившийся Тхоржевский был уже рядом. Он просто ткнул пьяницу в висок длинным, бледным, неживым пальцем. Унтер разом обмяк, как тряпка, пустил слюну на куртку и умер. Бесполезный «люгер» глухо стукнул о щебенку.

– Ну что, иди сюда, – Нефедов поискал что-нибудь подходящее, потом пошевелил книгу дулом немецкого карабина, чувствуя, как в грудь под курткой и свитером впиваются короткие холодные укусы оберега. Гримуар зашипел, как разъяренная гадюка, обложка подернулась рябью, руны на мгновение сложились в подобие оскаленной пасти. – А ну, тихо, нишкни… Нашли змею подколодную на свои головы. Тихо, тварь.

Земляной промерзший пол вздыбился. Не провалился – поднялся волной, как живой, сбивая с ног. Невидимый до этого люк в дальнем углу, скрытый грудой камней, вырвало с корнем, разбросав вокруг булыжники как песчинки. Из черной пасти хлынул продирающий до костей ледяной ветер, несущий с собой смрадный запах тлена, столетиями копившейся пыли, морской соли и гниющей плоти.

А потом из черноты поползли они.

Драугры.

Не просто костяки, нет – ожившие, исходящие яростью стражи, заложные покойники. Кости, обтянутые заиндевелой кожей цвета скисшего молока, одетые в истлевшие, висящие лохмотьями кольчуги, с ржавыми мечами и топорами. Великое множество их хранила исландская земля еще со времен героев, оставивших память о себе в старинных сагах – Эгиля, Гуннара, Гисли, – с давних лет бесконечных распрей, убийств из мести и ответных душегубств. Снорри Стурлусон был не только хитер, но и безжалостен, обрекая мертвецов на вечное безнадежное бдение. Пустые глазницы светились холодным синим огнем ненависти, направленной на живых. Рты, лишенные губ, были растянуты в немом рыке стражей, чью темницу осквернили смертные, дерзнувшие выпустить вечного Узника. По стенам поползли тени, которые не могли отбросить ни свет фонаря, ни пламя очага. Тени жили сами по себе, принимая очертания воинов в шлемах.

– Вот и защитники, – почти беззвучно выдохнул Ласс, хотя таиться было уже незачем. Его глаза сузились, рука вновь выхватила длинный, отливающий холодным светом альвийский нож. – Маэ’ран… Стерегли темницу от всего живого…

– Казимир! Твои гости! Принимай! – отрывисто рыкнул Степан, стреляя короткой очередью в лоб первому драугру, вылезающему из пролома и тянущемуся костяной рукой к стонущей книге. Пули только отбросили тварь на пару шагов назад, потом мертвец неуклюже поднялся на ноги. Синие огни в глазницах заполыхали ярче, будто оживший покойник наконец-то разглядел Нефедова и признал того главным виновником кощунства.

– Серебро не берет! – крикнул старшина, видя, как пули, припасенные для оборотней и прочего лиха, безвредно вязнут в мертвой плоти.

– Не берет – и не надо, – Казимир уже двигался. Не с альвийской ловкостью Ласса – с жуткой, нечеловеческой скоростью, превращавшей его в размытый силуэт. Он не дрался – он механически разбирал мертвецов на части. Длинные ладони, обычно скрытые в изящных перчатках, обнажились, на пальцах отросли бритвенной остроты когти, будто серпы из черной стали. Вампир не колол и не рубил – рвал, взрывался движением, не оставляя шанса на ответ. Хватка, сухой хруст, словно ломают связку валежника. Древние кости распадались под нечеловеческим давлением, рассыпались на десятки черных, истлевших осколков, покрытых обрывками мумифицированной кожи и сухожилий.

Первый драугр, пытавшийся схватить книгу, сложился грудой костей. Топор с грохотом упал. Второму, замахнувшемуся на Казимира, вампир впился в ребра, сжал пальцы – грудная клетка мертвеца сложилась, как карточный домик, рассыпавшись пылью и осколками. Синие огоньки погасли, будто кто-то разом потушил фонари. Третьему, рванувшемуся к Лассу, Казимир просто вывернул позвоночник одним движением, как куриную шею или гнилую ветку, оторвал голову, швырнув обездвиженную груду к ногам альва.

– Красиво… жить не запретишь! – на выдохе оценил Нефедов, швыряя в черноту погреба, откуда ползли драугры, ручную гранату. Взрыв бухнул глухо, где-то в глубине, выбросил вверх фонтан костных осколков. – Кроши чертей, Казимир!

Но драугров снизу лезло все больше. С мертвенной, неостановимой целеустремленностью они тянулись наверх, чтобы избавиться от грызущей боли, уничтожить нарушителей. И они были быстры. Ласс, отбивая удар ржавого копья, не успел увернуться от древка – получил страшный удар в грудь, от которого не спасла даже нелюдская сноровка. Альв охнул, отлетел к стене, скулы напряглись от боли, на губах выступила алая кровь – яркое пятно на фоне обычной бледности. Казимир, раздирая четвертого, не увидел еще одного – иззубренная секира рубанула ему по плечу. Вампир дернулся, как от комариного укуса, отмахнулся, даже не замедлившись. Рана на миг распахнулась бескровной пастью, тут же сомкнулась, затягиваясь.

– Цел? – переводя дыхание, заботливо осведомился Нефедов поверх рычания, скрежета костей и нарастающего, сверлящего воздух воя Книги.

– Функционирую… – спокойно отозвался Казимир, вырывая ребро у ближайшего драугра и втыкая острый обломок ему же в светящуюся глазницу, гася синий огонь. Кивнул, оценив заботу командира. Тхоржевский работал молча, с сосредоточенной, почти механической жестокостью. Его красивое лицо было искажено не злобой, а глубоким, холодным отвращением – и к драуграм, и к собственной силе, которую приходилось выпускать, и к самой Книге, чье присутствие ощутимо било по его вампирской сути. Каждая сломанная кость отзывалась в нем глухим эхом собственной, давней уже, смерти. Но он не останавливался. И только взгляд, вскользь брошенный на Нефедова, напоминал, что эта машина смерти когда-то была человеком.

В этот момент Степан, под градом костяных осколков откатившись к разбитому сундуку, заметил что-то в углу, заваленном щепками. Пригляделся, уворачиваясь от очередной дохлятины, быстро ухватил