Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Да что вы, родной! Как мы не можем... это же целое богатство!

– Можете, – коротко сказал Нефедов. – Считайте, что это приказ: поесть как следует.

Самуил Аронович, кряхтя, поднялся, чтобы помочь Изольде Яковлевне с поиском сковородки. Проходя мимо стола, он мрачно посмотрел на консервные банки и горько вздохнул:

– Опять американская свинина. Надоела уже хуже горькой редьки. Неужели курицу прислать не могли?

Опять повисла недолгая, шокированная тишина. Даже Нефедов поднял бровь. А потом тетя Изольда фыркнула, Ася рассмеялась звонко, как девочка, а сам Самуил Аронович, не выдержав, затрясся в сухом смехе.

– Шутка, молодой человек, – пояснил он, похлопав озадаченного старшину по плечу. – Вы уж извините меня. Это у нас такой местный блокадный юмор. Когда совсем тошно становится, начинаем вспоминать, как нам тут фуа-гра с трюфелями надоело есть. Помогает, знаете ли.

Нефедов медленно кивнул, и на его лице тоже появилось какое-то подобие улыбки. Он понял и оценил этот юмор – веселье вопреки голоду и холоду.

Ася подошла к столу, взяла одну банку тушенки, повертела в руках, будто проверяя, настоящая ли она. Потом посмотрела на Степана, и в ее глазах появилось что-то похожее на проблеск надежды.

– Он... как он там? Рафик? – спросила девушка тихо.

– Жив, здоров, чего и вам желает, – Степан придвинул к печке второй табурет и сел, протянув к теплу окоченевшие руки. – Воюет. Скрипку, правда, не видел, чтобы он в руках держал, – командир Особого взвода попытался шуткой снять напряжение, – но врагов из снайперской бьет без промаха, как по нотам. Лучший стрелок во взводе.

«Если, конечно, альвов не считать», – добавил он мысленно, но вслух этого не сказал. Незачем.

– Да, мальчик исключительный скрипач! – с внезапной горячностью воскликнул Самуил Аронович, снова устроившись на табурете. – У него дар божий! С шести лет он так играл, вы не представляете... Он мог бы в консерваторию, мог бы на мировой сцене... А эта проклятая война...

Мужчина замолчал, сгорбившись еще сильнее, и уставился на красноватый огонек в щели «буржуйки».

– Ничего, уважаемый Самуил Аронович, – неожиданно мягко сказал Нефедов. – Кончится война – будет ему скрипка. Пока что он нам там очень нужен. И я, как командир, постараюсь его сберечь. Обещаю.

Изольда Яковлевна тем временем расставила на столе несколько разномастных стопок – три стеклянных и одну по виду серебряную.

– Ну, раз такая радость, надо выпить, – заявила она, разливая водку из фляги дрожащей рукой. – За встречу! Вы, Степан, берите вот эту, серебряную, она у нас для дорогих гостей. И давайте за то, чтобы скорее эта война к чертовой матери скончалась, вместе с Гитлером!

Выпили. Водка была ледяной, обжигающей горло, но внутри разлилось блаженное тепло. Детям тетя Изольда налила в мисочки немного жирного бульона от разогретой в сковородке тушенки, положила по паре кусочков мяса, нарезала на всех хлеб и сало. Сама она ела, будто клевала – быстро, но аккуратно, отщипывая хлеб маленькими крошечками и подставляя ладонь, чтобы ни одна крошка не упала на пол. Зато Миша и Даша орудовали ложками молча и быстро. Казалось, от сытной еды с них спадала суровая взрослость, возвращая хоть на минуту в беззаботное детство.

Потом пошли рассказы. Скупые, обрывистые, как сводки Информбюро. Про первую, самую страшную блокадную зиму. Про то, как умерли родители Миши и Даши, соседи, и как Изольда Яковлевна не дала забрать брата и сестру в детдом, сказав: «Мои! Справимся!» Про то, как Самуил Аронович, бывший пианист филармонии, вместе с другими ленинградцами таскал на саночках трупы с улиц, чтобы получить лишние сто двадцать пять граммов хлеба. Про работу Аси на заводе – «сижу, табель заполняю, а сама от голода и усталости уже ничего не соображаю, одна мысль – как бы не свалиться, а то стыда не оберешься». Про то, как тетя Изольда, бывшая швея, и швея очень хорошая, пыталась работать по специальности, но «глаза уже не те, да и никому сейчас не до новых одежек, вы понимаете».

Нефедов слушал, изредка кивая, и в ответ очень скупо, без лишних деталей, нарочито смягчая, рассказывал про бои, про то, что Рафа – большой молодец, что получил медаль, что дерутся они крепко. Говорил, что скоро немцу точно каюк, и что они, там, на фронте, знают, за что сражаются. Потом старшина встал, и, поймав на себе взгляд Изольды Яковлевны, сказал:

– Я на пару минут отлучусь, осмотрю место дислокации, – улыбнулся и вышел из кухни.

Комната Хейфеца, которую Степан открыл другим ключом – на сей раз как по маслу, без заминок – была холодной, пыль лежала везде. Здесь давно никого не было. Обстановка оказалась тоже не царская: старое пианино у стены, полки с книгами – учебники, ноты, несколько приключенческих романов. Письменный стол с фотографией какой-то девушки на нем. Еще один столик, маленький, похожий на кофейный. И диван, блестящий сильно потертым плюшем.

– Пианино-то ему зачем? Он же скрипач… – пробормотал себе под нос старшина.

Пододвинув к себе маленький столик, он уселся на диван, видевший лучшие времена, и сноровисто разобрал-собрал свой «парабеллум». Делал он это почти машинально, не глядя, руки действовали сами. Привычные, механические действия помогали думать. Странные символы, тот гортанный, изуродованный язык… Это был чистый, узнаваемый почерк «Доктора». Отто фон Кальба. Того самого, кто под Волоколамском буквально превратил его взвод в кровавое месиво с помощью своих древних заклятий, призвавших из кромешной тьмы нечто, крошившее людей на куски, как мокрую бумагу. Нефедов тогда выжил лишь чудом – в последний момент спас оберег, выкованный уральским шаманом-манси, с которым свела нелегкая служба. Шаман Степана спас, а сам остался там, на пепелищах выжженного города. С тех пор Нефедов ждал новой встречи с «Доктором» – не сомневаясь, что она станет для кого-то из них последней.

Он встал, поправил кобуру и вышел из комнаты.

В этот момент, когда в кухне запахло едой, и даже появилось что-то похожее на уют, в общую дверь квартиры громко и настойчиво постучали. Разговор оборвался. Хозяйка встала было, но старшина остановил ее:

– Изольда Яковлевна, дайте-ка я гляну. Мне сподручнее.

Он подошел к двери, встал сбоку, спиной к стене, расстегнул кобуру и нащупал рукоять пистолета.

– Кто?

– Можно? – раздался из-за двери