Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Оттуда, – кивнул Нефедов.

– Видно. У вас там, наверное, страшно было? – в голосе старика не было любопытства, лишь усталая констатация факта.

– Бывало, – коротко ответил Степан.

Потихоньку они разговорились, обсудили самые злободневные вопросы – когда уже Гитлеру и его шайке оторвут башку вместе с яйцами, когда блокаде окончательно каюк...

– У нас тут тоже не сахар был, – старик мотнул головой в сторону женщин. – Голод. Бомбежки с обстрелами. Холодище такой, что не приведи никому. В первую зиму людишки как мухи мерли. Как я-то, старый хрен, выжил – ума не приложу. А музейщики наши… – он ткнул пальцем в сторону Эрмитажа, – эти вообще, как с ума посходили. Умрем, говорят, а ни одну картину не потеряем. Смотрительницы, дай им бог здоровья, так и замерзали в залах, пока эвакуацию на Урал готовили. Печки топить нельзя – а ну как налет, пожар? Света нет. Еле шевелятся, в десять платков замотанные, синие все, зубами от холода стучат, а смотрят, чтобы все чин по чину упаковано было. Я им предлагал: да возьмите вы раму какую завалящую, сожгите, погрейтесь хоть немного! Так они на меня как на врага смотреть стали. «Мы, говорят, не мародеры. Мы хранители». Вот так и вымерли почти все. И жена моя, Зина – тоже. Сам ее на санках отвез… А музей – цел. Не запугала немчура питерцев! – он потряс жилистым кулаком.

Помолчали.

– А у нас тут, знаешь, чего страшнее всего было? – вдруг спросил старик, подмигивая. – В сорок втором, зимой, двести пятьдесят граммов хлеба на день полагалось. Но это если подвезли, а так, порой, и сто двадцать пять – поди-ка, получи! И вот идешь ты, несешь ее, пайку, сжимаешь в кулаке, как зеницу ока бережешь. А тут – артобстрел. Падаешь в сугроб, пережидаешь. Отстрелялась немчура, встаешь – а хлеба-то нет! Выронил. И темнота уже. Ползи теперь, ищи свои граммы в снегу под луной. Вот где ужас-то был, – он хрипло рассмеялся, и его лицо стало похоже на печеное яблоко. – Не то, что вашему брату, окопнику, в атаку ходить. Нам бы ваши заботы!

Нефедов хмыкнул, оценив шутку. Он молча слушал немудреный рассказ, глядя на тощие спины рабочих. Старшина видел смерть в лицо много раз, видел, как отчаянно и храбро гибнут бойцы; как людей рвут на части всполохи боевых заклятий и маголовушки; как кружится над головами черный, жирный, смертельно ядовитый пепел Волоколамска. Но вот это, здесь в Ленинграде – было совсем другим. Это была тихая, упрямая, ежедневная жертва. Не яркая вспышка, а тление собственной жизни ради чего-то, что важнее тебя. Командир Особого взвода почувствовал, что его собственная злость к врагам, закаленная в боях, перед этой гражданской стойкостью умаляется, становится чем-то простым и совсем незначительным. Степан молча снял с плеча вещмешок, достал оттуда банку тушенки и кирпич черного хлеба – и протянул старику.

– Отец, ты передай своим потом.

Старик взял, не удивляясь, просто кивнул:

– Спасибо, сынок. Мы выжили, а вы там немца поганого бейте, как можете.

– Бьем, отец. Бьем, – сказал старшина.

Он пошел дальше, а в груди у него щемило так, как не щемило от самых страшных фронтовых картин.

Нефедов прошел мимо подъезда, от которого остался лишь козырек, нависающий над грудой битого кирпича и штукатурки. Из-под обломков торчала пластмассовая кукольная рука, рядом валялась полуобгоревшая школьная тетрадь. Степан на мгновение остановился. Его взгляд скользнул по странице – детские прописи, старательно выведенная буква «А». Он представил себе девочку, которая старательно выводила эти крючки и палочки, пока мир вокруг не рухнул. Эта мысль ударила больнее, чем вид сотен убитых солдат. Солдаты сделали свой выбор, они шли воевать, драться с врагом. А здесь гибли те, чья война заключалась лишь в том, чтобы выжить, уцелеть еще один день, дождаться завтра.

Рядом с привычной закаменевшей яростью, в его мыслях шевельнулось что-то новое – глухая жалость. Старшина про себя пообещал этой незнакомой девочке, что за ее букву «А», за тетрадку и куклу, за все несделанные уроки, враг обязательно расплатится.

– По полной стребуем. Без пощады, – твердо сказал Нефедов вслух и зашагал дальше.

* * *

От старика-дворника старшина еще узнал, что в народе говорят – мол, один из пойманных ранее бандитов-«попрыгунчиков», перед тем как замолчать на допросе намертво, все твердил про «каменного царя» в «большом доме с колоннами». Но Хабиров, встретивший Степана у следующего перекрестка, только рукой махнул со злостью, услышав такое:

– Да бред это сивой кобылы, товарищ старшина!

– Давай уже на «ты»? – предложил Степан, и Хабиров с готовностью согласился.

– Вот сам посуди, – загорячился он. – Все крупные здания с колоннами давно осмотрены. Умом дедушка тронулся от голода и холода. Знаешь, сколько таких заявлений у нас было? «В народе говорят» ... Ох, языки бы им поукорачивать, болтунам этим.

Но Нефедову это показалось не таким уж простым. Логика Охотника, натренированная в самых разных ситуациях, теперь подсказывала ему – нет, не все тут просто, дыма без огня не бывает. Старшина уговорил Хабирова проверить последнее из таких мест – Исаакиевский собор.

– Охраняется, – многозначительно пожал плечами Рифат, – там же культурные ценности, из Эрмитажа в том числе…

– Ничего, – коротко отозвался Степан, – для охраны у меня пропуск имеется, и это, – ногтем указательного пальца он постучал по своему знаку Охотника.

– Как скажешь.

Перед Исаакием пришлось преодолеть целое поле распаханной земли – голое и без намека на растительность.

– Зачем это тут? – удивился Степан.

– Капусту летом посадят, – объяснил Хабиров, посмеиваясь. – Осенью убирают урожай, вот, глядишь, и витамины.

– На какие только чудеса народ у нас не богат… – покачал головой старшина.

Охрана, бдительно проверив «вездеход» Нефедова, пропустила их внутрь, провожая недоумевающими взглядами – что понадобилось в таком месте?

Войдя под своды собора, оба застыли. Гигантское пространство собора было погружено в полумрак и ледяной холод. Свет пробивался внутрь узкими пыльными лучами, выхватывая из мрака пол, покрытый опилками, перемешанными с песком, громадные колонны по периметру, уходящие в темноту сводов. И нагромождения ящиков разного размера, в которых, видимо, хранилась часть оберегаемых картин и статуй. Воздух пах инеем, старым камнем, мертвенной сыростью и покоем.

Внутри Хабирова и Нефедова встретил