Фантастика 2026-158 - Максим Арх

того, что осталось от его Особого взвода после серии тяжелейших секретных операций. Узнав, что есть несколько дней, пока не будут выправлены все бумаги пополнения, Нефедов, не раздумывая, сообразил себе могучий пропуск с туманной, но удобной формулировкой «для работы с архивами» и рванул в Питер. Ему нужно было увидеть этот город. Получив в штабе пропуск – не обычную бумажку, а особый «вездеход» командира Особого взвода с печатями и красной надписью наискосок картонки «Свободный доступ в зону операции», старшина заторопился.

Вскоре он вышел на Дворцовую набережную. Нева, еще скованная грязно-белым, ноздреватым льдом, лежала неподвижно, словно обращенный в камень исполин. Но Степан, рожденный на Енисее, кожей чувствовал – ледоход уже близок. В самом воздухе витало особенное, едва уловимое напряжение, пахло талой водой, рыбой и свежей водорослью. Где-то в глубине, под толщей льда, уже пошли первые трещины, готовилась к пробуждению природная сила, которой было наплевать на войну.

Вдруг с запада, со стороны Пулкова, донесся отдаленный, нарастающий вой. Нефедов машинально пригнулся, ища взглядом укрытие. С тяжелым, утробным гулом проносясь над крышами, снаряд ухнул где-то в районе Васильевского острова. Через мгновение – глухой взрыв. Обстрел. Для ленинградцев – повседневность, будничная, привычная. Для него – еще одно напоминание, что фронт тут, в двух шагах, что город все еще в кольце, просто кольцо это стало чуть просторнее.

Пройдясь по набережной и повернув вглубь улиц, в один из бесчисленных питерских переулков, Нефедов остановился, чтобы перевести дух и закурить. До комнатки в коммуналке, ключи от которой ему в последний момент сунул в руку один из взвода – Рафа Хейфец, потомственный ленинградец, скрипач от бога и чароплёт недюжинного таланта, оставалось, насколько представлял хорошенько изучивший карту города старшина, не больше двадцати минут неспешного хода. Он уже со сладостным предвкушением представлял, как наконец снимет ботинки и вытянет ноги, наслаждаясь непривычным отдыхом.

Снова завыло. Ближе. Нефедов бросил недокуренную «казбечину» и рывком рванул к парадной ближайшего дома, где чернела знакомая по московским и сталинградским подвалам прорезь убежища. Он едва успел нырнуть в темноту, как на набережной, метрах в ста позади, с оглушительным треском и визгом осколков разорвался тяжелый снаряд. Из-под потолка посыпалась штукатурка. В тесном, пропахшем сыростью и страхом бомбоубежище, освещенном тусклой коптилкой, на него смотрели десятки глаз – усталых, равнодушных, просто испуганных. Старуха, закутанная в платки, почти беззвучно шептала молитву. Девочка лет семи, не отрываясь, смотрела на его куртку, высокие ботинки, разглядывала знак Охотника – ей все было любопытно, она глядела на Степана как на пришельца из другого, неведомого мира.

Отсидев полчаса, пока дежурный по убежищу не объявил отбой, Нефедов выбрался наверх. На мостовой зияла свежая воронка, пахло гарью и взрывчаткой. Он отряхнулся и, не оборачиваясь, зашагал дальше, в глубину переулков.

В звук шагов, гулко отдающийся под низким арочным сводом, врезался нарушил крик, полный боли и ужаса. Короткий, женский, оборвавшийся, будто кому-то грубо и резко заткнули рот ладонью.

Нефедов замер, мгновенно преобразившись. Взгляд стал острым и цепким, движения – экономными, выверенными и точными. Он бесшумно, как тень, метнулся на звук, инстинктивно держась поближе к шершавым, холодным стенам домов.

Во дворе-колодце, куда выходили слепые оконные проемы, забитые фанерками и кое-как заткнутые тряпками, творилось что-то непонятное. Три высокие фигуры в грязных, когда-то белых одеяниях, висевших мешками поверх одежды и больше похожих на погребальные саваны, окружили хрупкую, испуганную девушку в потрепанном пальто и темном платке.

Они не грабили ее – это был какой-то ритуал. Один крепко держал ее со спины, будто клещами сжимая тонкие руки; второй, зажимая жертве рот и одновременно делая на руках девушки глубокие надрезы ножом, что-то монотонно и быстро бубнил на гортанном, ломаном языке, в котором Степан мгновенно узнал немецкие слова, причудливо смешанные с чем-то похожим на исковерканную латынь. Третий, присев на корточки, старательно чертил на грязной, протаявшей проплешине земли заостренной палкой сложные, геометрически выверенные символы. Девушка, мыча сквозь грязную рукавицу, билась в крепкой хватке, глаза ее, полные боли, непонимания и животного ужаса, вылезали из орбит.

У Нефедова не было ни секунды на раздумья, да они, эти секунды, и не требовались. Война старшины давно и навсегда свела все к простым, безжалостно эффективным алгоритмам. Сначала – молниеносное действие, потом – вопросы, если останутся живые, кому их задавать.

С тихим, едва слышным шелестом он вынул из потертых ножен на поясе свой заговоренный нож – тяжелый, крепкий, расчерченный альвийскими буквами клинок с толстым обухом. Можно было, конечно, сразу начать стрелять, но Нефедову почему-то так показалось правильнее. Степан сделал два быстрых, скользящих шага. Первый удар навершия с граненым шипом пришелся точно в висок тому, кто бормотал заклинания. Раздался глухой, костный хруст, и фигура бесшумно осела на землю.

Тот, что чертил на земле символы, метнулся было в сторону, инстинктивно пытаясь скрыться, но старшина был для него слишком быстр, к тому же двигаясь по непредсказуемой траектории. Он не стал колоть – грязные саваны могли скрывать под собой кольчугу или другую броню. Вместо этого Нефедов сильно ударил обухом ножа по голове, не прикрытой шапкой. Нападавший упал и завозился, сворачиваясь клубком и снова разворачиваясь как гигантская мокрица. Третий, державший девушку, отшвырнул ее, как тряпку, в сугроб и с низким, хриплым рыком рванулся на Нефедова, лихорадочно выхватывая из-под складок савана длинный черный кинжал.

Степан встретил его стремительным движением навстречу. Крестом из предплечий, как в учебнике Ощепкова, он жестко заблокировал вооруженную руку нападающего, почувствовав неприятную, злую силу удара. Сильный парень, не из голодающих оборванцев. Потом правой рукой, все еще сжимающей нож, Нефедов нанес точный укол в основание горла, чуть ниже кадыка. Зверский рык моментально оборвался, сменившись булькающим, хриплым, пугающим звуком. Фигура замерла и грузно рухнула навзничь.

Все заняло не больше нескольких секунд.

Старшина Степан Нефедов стоял, быстро дыша, густой пар клубами вырывался из его рта. Он медленно, оценивающе оглядел тесный двор. Первый нападавший лежал без движения. Второй лежал как куль с тряпками, и под головой у него расплывалась темная лужа. Третий уже затих, подергавшись в предсмертных судорогах.

– Надо было аккуратнее, – досадуя сам на себя, буркнул Степан. Потом. Спохватившись, убрал нож в ножны и подошел к девушке. Та отползла к стене и смотрела на него широко раскрытыми, полными нескрываемого ужаса глазами, словно бы отталкиваясь от чего-то невидимого ладонями, с которых стекали струйки крови.

– Тихо, сестренка, тихо. Все уже, все кончилось, – голос Нефедова был хрипловатым от табака, но в