Фантастика 2026-158 - Максим Арх

возникший бесшумно как призрак смотритель, древний старик с лицом, испещренным бесчисленными морщинами. Шаркая ногами, он, нехотя провел их в подвалы, ворча себе под нос: «Ходите тут... никому покоя нет...»

– Ты, отец, как уборщица наша, Тамара Савельевна, – весело отозвался неунывающий Хабиров. – Та тоже все время ворчит: куда претесь по помытому, ироды? И неважно ей, в каких чинах перед ней человек, может и тряпкой шугануть!

Смотритель только махнул рукой.

Подвалы оказались настоящим лабиринтом из низких бетонных тоннелей, заваленных все теми же ящиками с инвентарными номерами, какими-то досками и старыми лесами. Хабиров неуверенно сообщил, что здесь должно быть аварийное освещение от генератора, но искать его и заводить было задачей не из простых. Так что ограничились фонарями. Их свет выхватывал из темноты то странный угол, то непонятное сплетение веревок, то какие-то узлы, набитые невесть чем. Именно здесь, в самой глубине, у старинной, покрытой ржавчиной дверцы чугунной печи, Нефедов нашел то, что искал. На кирпичном косяке был начертан тот же символ, что и во дворе. Свежий, четкий. А рядом – несколько темных, засохших капель, от которых веяло тем же недобрым и темным.

– Были тут, – констатировал старшина, аккуратно проводя пальцем по знаку. – Не сегодня, но недавно.

– Что же получается? Значит, здесь еще входы-выходы есть? Наверху охрана, там ничто чужой не пройдет. Группу бы с собакой прислать, чтобы по следам прошли... – начал было Хабиров озабоченно, но Степан вдруг замер, почувствовав нечто иное. Не звук, а.… вибрацию? Ощущение, будто сам огромный собор тихо, на грани слышимости, поет. Каменная громада, пережившая бомбежки, голод и смерти, словно бы пыталась что-то сказать. Нефедову почудился даже не голос, а смутный образ, проступивший в сознании: темная, медленная река, текущая под землей, и в ней – не вода, а сгущенная, черная тоска тысяч и тысяч замурованных в городе душ. Это была душа самого города, его боль, которую уловило обостренное чутье Охотника.

– Что-то не так? – насторожился Хабиров, почувствовав перемену в своем спутнике.

– Ничего, – резко тряхнул головой Нефедов, отгоняя наваждение. – Пойдем, я тебя и так от дел оторвал. Это место Силы, очень старое. Но здесь уже давно никого нет.

* * *

…Ключ, переданный ему Рафой Хейфецем, оказался старым, заедал, и замочная скважина в массивной двери, испещренная царапинами и вмятинами, явно с ним не дружила. Степан, уже изрядно продрогший, с досадой повозился с ключом несколько минут, пытаясь поймать упрямый секрет – и тут вдруг из-за двери послышался скрип шагов, потом визг несмазанной задвижки, и дверь неохотно отъехала на цепочку.

В щели показалось лицо женщины непонятного возраста. Оно было исхудавшим, с восковым оттенком кожи, но с живыми, острыми и очень усталыми глазами. В одной руке женщина держала керосиновую лампу, коптящий свет которой отбрасывал на ее лицо дрожащие тени. На ней было надето, кажется, все, что только можно было надеть: поверх платья – толстый свитер, поверх свитера – стеганая безрукавка, а на плечи наброшена большая шаль. Вся эта конструкция делала ее фигуру бесформенной, похожей на кочан капусты.

– Вам кого? – голос у нее был хриплый, простуженный, но твердый, без тени страха.

– Командировочный, – развел руками Нефедов, стараясь смягчить голос, потом достал удостоверение. – Вот, ключи видите? Их мне дал Рафаил Хейфец. Сослуживец. Сказал, что можно здесь переночевать, в его комнате.

Женщина прищурилась, поднося лампу ближе к щели, изучая его документы, а потом и его самого – черную куртку, знак Охотника, суровое, небритое лицо. Но когда он произнес имя, ее глаза округлились от изумления.

– Рафик? – выдохнула она, и голос ее вдруг дрогнул, потерял всю свою суровость. – Живой? Он жив?!

Не дав Степану ответить, она засуетилась, зазвенела дверной цепочкой, отстегивая ее, и, распахнув дверь, крикнула куда-то вглубь темной, пропахшей сыростью и дымом квартиры:

– Ася! Ася, ты представляешь?! Наш Рафа живой! Его товарищ пришел!

Из дальней комнаты, прикрываясь от света лампы рукой, вышла девушка – лет двадцати, не больше. Худая, как тростинка, в большом, явно не по размеру, драповом пальто, перетянутом в талии ремешком. Она смотрела на незнакомца с немым, осторожным недоверием, подняв брови.

– Да что же вы стоите на пороге, проходите, проходите скорее, сквозняки гуляют! – засуетилась женщина, буквально втягивая Нефедова в прихожую. – Какая радость-то, господи! Изольда Яковлевна, – отрекомендовалась она, запирая дверь. – Тетя Рафика. А это сестра его, Ася.

Степан, поудобнее подбросив на плече вещмешок, прошел за ними по длинному, темному коридору, отмечая на ходу, что на стенах висит чей-то старый велосипед, жестяной таз и – у самой двери – обшарпанный телефонный аппарат с витым шнуром. Женщина с девушкой привели старшину на общую кухню, вход на которую был завешан парой клетчатых одеял. Здесь было ощутимо теплее – в центре потрескивала, излучая жар, большая «буржуйка» с коленчатой трубой, выходившей в заколоченное окно. Возле печурки на табурете сидел сгорбленный старик и двое детей, мальчик и девочка лет десяти. Все трое грели над «буржуйкой» руки и теперь одновременно, как-то по-птичьи повернули головы, всматриваясь в гостя.

– Самойлик, смотри, кто к нам! – всплеснула руками Изольда Яковлевна. – Это друг Рафика, представляешь? Жив он, наш скрипач!

Старик медленно поднял голову. Его лицо было морщинистым, глаза ввалились, но взгляд был ясным и очень усталым. Мужчине можно было дать все семьдесят, но Степан, уже привыкший видеть последствия голода, понимал – да нет же, никакой перед ним не старик. На самом деле этому человеку лет пятьдесят, не больше. Он просто изможден до предела.

– Самуил Аронович, – тихо, но четко представился мужчина. – Очень приятно. Прошу прощения, что не встаю – ноги уже не те.

Нефедов кивнул.

– Степан, – в свою очередь сказал он. Снял с плеча вещмешок, развязал затяжки, как уже делал сегодня, и поставил на общий кухонный стол, покрытый когда-то красивой клеенкой в розочках, несколько банок консервов, буханку черного хлеба, завернутый в газету кусок сала. Чуть поколебавшись, старшина достал и алюминиевую флягу с водкой. Делал он это неловко, избегая смотреть в глаза собравшимся на кухне.

– Вот, – буркнул он. – Примите, как говорится, в общий котел. И отказаться не вздумайте. Я человек казенный, мне еще выдадут, а у вас тут, я гляжу, есть кому навалиться.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печке. Дети, Миша и Даша, смотрели на