Фантастика 2026-158 - Максим Арх

почувствовал, как по его спине пробежал холодок и на загривке, будто у волка, вздыбились волосы. Блокада, сотни тысяч смертей, невыносимые, массовые страдания. Это и должно было стать тем самым «подношением Зверю» – неисчерпаемым источником энергии для пробуждения древней сущности. И бандиты в саванах, грабящие и режущие людей в переулках и около кладбищ, были здесь вовсе не самыми главными действующими лицами: всего лишь исполнителями чужой воли, которые собирали остаточную, рассеянную энергию страха, боли, насильственной смерти. Кормили ею то, что веками спало в городе на Неве.

– «Доктор» здесь, – тихо, но очень отчетливо сказал он Хабирову, когда они вышли из палаты в такой же холодный больничный коридор. – Это его почерк, понимаешь? Его стиль. Он всегда использует местных отбросов – сектантов всяких, сумасшедших, бандитов, мистиков-изуверов – на черную работу их бросает, сам руки такой мелочью не пачкает. И не спеша готовит главное действо. Апофеоз. Дирижирует, сволочь.

– Погоди. Мы ж только что из госпиталя, там эти доктора туда-сюда бегают… Какой «доктор»? Ты о чем? – нахмурился Хабиров, пытаясь прикурить на ходу. Спички тухли на пронизывающем ветру.

– А… Я же не говорил. Да есть такая тварь в человеческой шкуре, – в голосе Нефедова прозвучала затаенная давняя злоба, – некромант из спецотряда «Аненербе». Очень непростой некромант. Один из тех, кто под Волоколамском гекатомбу устроил, и мой тогдашний взвод проредил. А теперь, похоже, он сюда заявился, потому что чувствует силу этого места, это для него как наркотик, без этого он жить не может.

Они вышли на улицу, закурили, глядя в темноту. Вечерело. Где-то далеко на западе глухо и непрерывно гремела канонада. Нефедов посмотрел в небо, но просвета в низких, свинцовых тучах, скребущих брюхом прямо по крышам домов, не было.

– Куда сейчас? – спросил Хабиров, пряча от сырого ветра лицо в поднятый воротник шинели.

– В архив. Срочно нужно найти работы отца Анны. Нужно понять, что там есть, и дельное ли это что-то.

– В архив? – Хабиров усмехнулся. – Там сейчас такой завал, что с кондачка, товарищ старшина, не разберешься, ежели без понимания, что и где искать, сунуться. Но… – он хитро улыбнулся, и в его глазах блеснула искорка, – нам с тобой опять повезло.

– Это почему? – не понял Нефедов.

– Потому что моя жена Наташа работает в Эрмитаже. Она фондами заведует, так что у нее есть доступ ко всем архивам. И она мне поверит. Даже в такую… ну, ты понял, – оперуполномоченный махнул рукой, – в такую небывальщину.

* * *

Наташа Хабирова оказалась худенькой, очень юной, с милым и простым лицом, на котором выделялись огромные из-за худобы глаза необыкновенного бирюзового оттенка. Увидев серьезное, озабоченное лицо мужа, она без лишних вопросов, по-детски забавно наморщив чистый лоб, молча провела их в полутемные, особенно промозглые запасники Эрмитажа, где в огромных ящиках, шкафах, папках, сложенных и составленных рядами и штабелями, хранились не выставленные на всеобщий показ архивы.

– Я поищу, – сказала она. – Как только станет понятно, где все это, позову вас.

Пока Наташа искала в описях нужный фонд, а Хабиров ей помогал, Нефедов прошелся по опустевшим холодным залам, пытаясь представить их полными картин. Залы, когда-то величественные, сейчас были безжизненными и мертвыми. Полы кое-где были покрыты слоем песка для защиты от зажигательных бомб, окна затянуты брезентом и мешковиной – светомаскировка. От былого великолепия осталось лишь звучное мраморное эхо.

В одном из залов старшина увидел пожилую смотрительницу. Она сидела на стуле, закутавшись в ватное одеяло, и при свете коптилки что-то заботливо чистила кисточкой. Подойдя ближе, Степан увидел, что это была огромная, золоченая рама. Женщина с нежностью провела по ней ладонью.

– Красивая, правда? – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Работа отечественных мастеров-краснодеревщиков. Ее осколком повредило в сорок втором. Наши умельцы по щепочке восстановили.

– Почему же не эвакуировали? – спросил Нефедов.

– Не все успели. Не все можно было трогать. А некоторые вещи просто слишком хрупкие для переезда, даже в Исакий. Вот и остались мы с ними. – женщина обернулась. – А знаете, какой тут анекдот ходил? Говорили, что директору Эрмитажа Орбели ночью явился призрак Николая Первого и спросил: «Что это вы, Иосиф Абгарович, мою коллекцию по ящикам растаскиваете?». А Орбели ему, не сробев, и отвечает: «Ваше Императорское Величество, вы уж извините за дерзость, но мы вашу коллекцию не растаскиваем, а в более надежное место эвакуируем. А то тут ваш бывший союзник, немец, бомбить вздумал. Непорядок!». Призрак, говорят, погрустнел и говорит: «Действительно, непорядок... Ну, с Богом!». И растворился.

Смотрительница улыбнулась, и в ее усталых глазах блеснул озорной огонек.

– Вранье, конечно, все это. Но смешно. Да и как-то спокойнее, когда думаешь, что даже призраки и те – за нас.

Она вздохнула.

– Знаете, что самое страшное было? Не бомбежки, не голод с холодом даже. А тишина. Когда в этих залах только твои шаги эхом отдаются. И кажется, что ты последний человек на земле, и что все это великолепие осталось только для тебя одного. Искушение было страшное. Взять хоть кусочек, хоть самую малость, хоть один офортик или маленький портрет. Продать, обменять на хлеб. Выжить.

Она помолчала, снова проводя кисточкой по резьбе.

– Но мы не взяли. Ни единой щепочки. Умирали тут же, в подвалах, с голодухи. Но знали, что сберегли. Не для себя – для тех, кто придет после. Вот для вас сберегли.

Нефедов молча слушал, глядя на ее тонкие, прозрачные от голода руки, будто написанные невесомой кистью какого-нибудь голландского художника. Потом вздохнул и с досадой пожал плечами.

–Эх, – тихо сказал старшина, оглядывая зал так, как будто увидел его по-новому, – я вот на всю эту красотищу, пусть даже пока без картин, смотрю и думаю... как же вам, питерским, повезло-то! Вы же даже представить себе не можете... просто живете рядом с таким чудом... – Нефедов беспомощно, пытаясь подобрать слова, покрутил в воздухе рукой и продолжил с необычной для него горячностью:

– А я вот, кроме войны да тайги, ничего в жизни и не видел-то по-настоящему. Родителей похоронил, когда мне десять годков стукнуло. Дед, старый охотник-промысловик, забрал меня к себе, в сибирскую глухомань. Умный он человек, жизненный опыт у него громадный, да только ведь все больше о том, как силки поставить или в лесу выжить с одним ножом, как следы