Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

Вильнёв наполнял помещения простейшим, не пышным антиквариатом. Внутреннее убранство его сцен порой сойдёт за современный буржуазный интерьер. Линч же стилизует всё под начало XX века. Иногда кажется, будто его герои входят в декорации Фрица Ланга или классики нуара, расцветившейся по недосмотру. Средства межпланетной связи напоминают первобытные телефоны, а рубка управления императорского крейсера – образец стимпанка, безошибочно ассоциирующийся с Жюлем Верном.

Но особо примечательны изменения, которые претерпели Гурни и Дункан – они не брутальные качки, как у Вильнёва, а благородные интеллектуалы. Гурни Халлек ещё и менестрель, не чуждый прекрасному. На совете герцога он не подшучивает над наследником, а заявляет, что воины Атрейдесов – «воплощённая сила. Лица их крепки, как восточный ветер. Они возьмут пески в плен». Пола воодушевляют слова, а не звериный оскал бесстрашного наставника. Главный герой у Линча в положении идущего по стопам, если не великих, то крайне уважаемых. Он – продолжатель традиций, лучший ученик всех учителей, а не униженный подросток. В принципе, это отражает перемены в социальном устройстве, произошедшие между 1984-м и 2021 годами. Пол – золотой принц, который на отдельных планах выглядит сверстником отца, а вовсе не зелёным неофитом.

В героях раннего фильма больше культуры и подлинной архаики, потому именно Линчу, а не Вильнёву, удаётся не изобразить, а создать истинно укоренённый и завязанный на прошлое мир. Когда герои Дэвида обсуждают пословицы, то вспоминают присказку: «Столб дыма днём – пожар ночью». У Дени же звучат слова про «подтирание задницы песком».

Сам Лето у Линча тоже мудрее. Он не пылинка в руках обстоятельств, предчувствующая свою смерть. Герцог желает быть императором, а не жалуется, что не стал пилотом. Он рассуждает о необходимости перемен: «Человеку нужен новый опыт. Спящий должен проснуться». Дэвид – мастер киносноведений – будто с силой отбрасывает свой любимый штандарт, который спустя почти тридцать лет поднимет Вильнёв.

У Линча Пол почти не видит снов. А когда видит, то в первую очередь в них появляется будущая лужа на полу кабинета отца (ох уж эти отражения луны в воде…) или резервуар фрименов. Чани возникнет не сразу, потому что Дэвид не снимает о любви. Его Лето не говорит своей наложнице: «Джессика, зачем я мечтал о троне путём политического брака?» – эта мысль звучит в его сознании, но женщина желанных слов так и не услышит. Герцог мыслит стратегически, потому в один момент даже отказывается убивать Владимира Харконнена. Странно… Тем более, он сам писал барону о вендетте… Единственное объяснение в том, что роковая ошибка – неотъемлемая деталь судьбы крупного политика.

Кстати, из-за того, что линия мечты о карьере лётчика у Линча отсутствует, многие реплики переложены в другие уста относительно фильма Вильнёва. Так, например, координационная встреча с Дунканам перед вылетом на Арракис проходит у Лето, а не у Пола (ему же тут не нужен второй отец).

Потом – тоже до появления Чани – Атрейдесу-младшему снятся огонь, вода, зелёная луна, ладонь – всё это линчевская образность. Собственно, в фильме используются многие излюбленные средства режиссёра – карлики, близнецы (среди фрименов), девочка, говорящая жутким голосом (Алия) и другие.

А вот кто у Дэвида более мелок (кроме названных выше), так это доктор Юэ. Он ведёт себя словно маньяк, не раскаивается в содеянном и, похоже, не так уж стремится увидеть жену. Роль доведённого до отчаяния мужа катастрофически не попадает в амплуа Дина Стоквелла, артист не справляется. В этом отношении выбор азиата Чан Чэня, который одним взглядом изображает трагический путь самурая, оказался куда точнее. Тем не менее послание доктору внутри трупа – блистательная сцена в линчевском духе.

Поскольку фильм 1984 года не эксплуатирует препарирование психологических травм, то роль Джессики-матери отличается разительно. Она оказывается ведомой, будто с самого начала являясь не более, чем членом свиты сына. В этом отношении их диспозиция прямо противоположна прочтению Дени. Да, женщина родила мальчика из любви к мужу, но именно этим и погубила герцога. Гайя Елена Мохийям сразу говорит, что Лето теперь никто не поможет, Джессике остаётся лишь согласиться (от вильнёвской героини такого поведения ожидать невозможно). Гессеритками её поступок трактуется как непростительная ошибка, и наложницу герцога сразу отчисляют из ордена. О том, что «страх убивает сознание», тоже говорит не мать, а сын, поскольку понимание данной максимы – не воспитание, а талант. В мужском мире (напомним, фильм снимался в нетолерантные времена) женщине нечего дать будущему божеству, кроме разве что себя, а для этого нужна Чани, а не Джессика. Допустим… Однако даже по сравнению с новым фильмом, в картине 1984 года линия девушки-фрименки практически отсутствует. То есть реплик у неё мало и там, и там, но в случае Вильнёва Чани, по крайней мере, очень важна, тогда как у Линча её присутствие кажется продиктованной первоисточником формальностью.

Заметим, Пол оказывается в фильме Дэвида в том же положении, что и зрители – он сразу понимает: Арракис – не дар, а испытание и козни императора. Однако раскрутить цепочку интриг до навигаторов ни он, ни ментат Суфир Хават всё-таки не в состоянии. А вот что касается другого источника интриг – доктора Юэ, то о его предательстве сразу узнают лишь зрители. Эту тайну барон Харконнен хранит даже от собственных племянников. И то, что фримены контролируют Арракис, тоже становится откровением, будто Атрейдесы совсем не имели представления о добыче меланжа прежде…

Ясновидение и прочие ментальные практики вновь ограничиваются ровно настолько, чтобы не создавать проблем развитию сюжета, исходя из принципа лимитированной посвящённости. Скажем, доктор проверяет кандидаток в служанки Джессики. В сцене присутствует намёк на то, что предатель – он. Мать Пола тоже чувствует этот намёк, но… на лбу Юэ красуется знак имперского соответствия, выходит, усомниться в нём нельзя, несмотря на навыки гессеритки. В итоге выбор прислуги осуществляет даже не будущая хозяйка. Как и у Вильнёва, Джессика не понимает, пришла ли эта женщина с мыслью о насилии или о подарке. Что мешает ей видеть суть?

Упомянутая служанка играет у Линча более заметную роль. Пол спасает ей жизнь (у Вильнёва тоже), но в данном случае она возвращает долг и сообщает ему о предателе. Впрочем, это «предсказание» оказывается совершенно бесполезным. В сущности, хотя служанка и появляется на экране чаще, ничем кроме любви режиссёра к персонажам с физическими дефектами это не объяснить.

Как мы отмечали, у Линча совершенно другой доктор Лайет-Кайнс – более гербертовский. Его