Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

В ответ фримены обучают его езде на червях, и центральной сценой картины становится именно оседлание Полом Шаи-Хулуда. А кульминационной битвой – сражение с императором, в котором мы не видим ни одного из обещанных пятидесяти легионов сардаукаров, что лишний раз наводит на мысли, будто это баталия – галлюцинация, тем более, что у главного героя уже давно синие глаза.

Вновь литературно пересказываются годы событий, скрадывающие долгий и трудный путь к торжеству Муад’диба и остановке добычи меланжа. И только после этого император, наконец, посылает сардаукаров, а у Пола во сне разбивается луна, видения исчезают, поскольку пророчество становится основной тканью происходящего.

Главный герой, выпив воду жизни (а это подвиг под стать то ли Гераклу, то ли Сократу, то ли Одиссею с его посещением Аида – юный Атрейдес силится впитать все мыслимые культурные коды), обретает способность управлять червями и потому обречён на победу. Более того, теперь он может уничтожить меланж навсегда, а вместе с этим падёт империя. «Отец, спящий проснулся», – заявляет Пол, и его месть переходит в финальную фазу.

Император совершает роковую ошибку, прилетая на Арракис лично. К нему в качестве посланницы направляют Алию, и никто не волнуется – этому ребёнку, способному испепелять и манипулировать, навредить невозможно. Интересно, что именно Гайя Елена Мохийям приказывает убить её, а ведь на этот раз Джессика родила девочку, как того желал орден.

Алия верит в Пола абсолютно и настойчиво повторяет Владимиру: «Дождись моего брата». На данном этапе нет смысла даже переживать, после всех архетипических подвигов и испытаний ничто не может пойти не так. Даже природа на стороне фрименов во главе с Атрейдесом – внезапно начинается буря, и вражеские корабли не могут взлететь. Впрочем, победа случилась бы в любую погоду.

В очередной раз звучит религиозная мысль: «Муад’диб стал рукой Господа, исполняющим пророчества фрименов». Вильнёв, как мы уже отмечали, упоминал о демонах, тогда как герои Линча неожиданно и настойчиво твердят о боге. Вообще, присутствие и роль образа Господа в научной фантастике – тема отдельная, равно как и вопрос о том, насколько внеземные миры и открытия астрофизики сочетаются с церковными доктринами. Фильм 1984 года их не то, что примиряет, но рассматривает, как уже вполне согласованные. Однако нельзя не обратить внимание на структуру фразы: «пророчества фрименов» будто бы имеют иную относительно бога природу. Дескать, есть религиозные воззрения с Господом и пророчества фрименов. Они могли бы не взаимодействовать и даже не принадлежать одной бытийной иерархии, но вот появился Муад’диб, который, развязав великую войну, принёс, наконец, мир.

Приведённые слова могут даже навести на мысль, будто пророчества фрименов первичны по отношению к религии, поскольку могли бы осуществляться как с божьей помощью, так и без. Однако это было бы слишком для неаполитанца де Лаурентиса и Голливуда восьмидесятых. Продюсер фильма был яростным католиком, зарубившим на корню многие «еретические» работы, такие как «Путешествие Дж. Масторны» Федерико Феллини по сценарию Дино Буццати и многие другие. Так что в самом конце озвучивается пословица (опять!), расставляющая всё по традиционным местам: «Бог создал Арракис, чтобы испытать нас на верность. Никто не может идти против слова божьего».

Финал фильма совсем уж религиозный, не имеющий никакого отношения к книге и превращающий (в смысле библейских коннотаций) эпопею Герберта чуть ли не в «Хроники Нарнии»: над Дюной начинает идти дождь. В общем, если случается то, что должно, то всё будет хорошо. Арракис, по сути, становится Каладаном.

Авторство Линча сквозит почти в каждом кадре, но, несмотря на это, многие обстоятельства и насилие продюсеров над картиной так и не позволили режиссёру признать эту работу «своей». Как всегда, подобные случаи тщательно драпируются мифологией. Чем дальше, тем настойчивее Дэвид говорил, что не читал книгу, когда соглашался: «I thought he said „June“ instead of „Dune“»[8]. Интересно, про какой «Июнь» подумал Линч? То, что где-то существует подлинная пятичасовая режиссёрская версия картины – тоже скорее всего миф. В этой истории много неясного. Материал будто сопротивлялся постановщику. Но все эти легенды, сплетни и домысли – ничто перед мифологией самой первой, несостоявшейся экранизации «Дюны».

«Делатель пустыни» или кино в книге. Поэтическая экранизация Алехандро Ходоровски

До Линча, в 1974 году экранизировать «Дюну» выпало проживавшему в Мексике чилийскому режиссёру-экспериментатору, а также миму, психотерапевту, эзотерику, тарологу, писателю, художнику, композитору и актёру Алехандро Ходоровски – одному из самых незаурядных людей в истории кино, в которой, казалось бы, выделиться яркостью непросто. Работать над фильмом ему именно «выпало», потому что иначе произошедшее не объяснить. Это шутка? Ирония судьбы? Сама судьба? Пророчество фрименов? На тот момент за плечами Ходоровски имелось три достаточно камерных и чрезвычайно необычных фильма, а также одна короткометражка. Две из трёх его крупных картин, заметим, были очень красивыми. В анамнезе ещё около сотни спектаклей, собственный авангардный театр, постановки ультрасовременных Ионеско, Беккета, и в похожей манере – классиков вроде Стриндберга, Шекспира… Доверять такому человеку блокбастер о космосе – едва ли не безумие и абсурд. Собственно, в основе сюжета и визуальных средств как раз и было возведение эпически размашистой истории к странной едва ли не бессмыслице, которая бы внезапно обретала семантическую плоть. Это сейчас ясно, что Ходоровски неожиданным образом отлично годился на роль постановщика, поскольку научная фантастика, как жанр, чрезвычайно театральна по своей природе, ведь мера условности в ней почти безгранична (см., например, фильм Линча), а уж этим Алехандро пользоваться умел.

Картина так и не была снята, однако то, насколько головокружительной вышла задумка, заставляет говорить о ней, словно о существующей. На данный момент Ходоровски девяносто два года, он один самых интересных и амбициозных режиссёров современности, но можно ли было предвидеть это тогда, в 1974-м? Вряд ли картины «Крот» и «Священная гора» служили аргументами в его пользу, хотя отметим, что последнюю финансировал лично Джон Леннон, и в прокате она неожиданно оказалась конкурентоспособной с очередной лентой бондианы – «Живи и дай умереть». Что именно навело кого-то на мысль предложить Ходоровски такую циклопическую работу, как экранизация Герберта? Впрочем, всё было иначе: продюсер Мишель Сейду предоставил режиссёру карт-бланш на съёмку любого фильма. Как вспоминает[9] сам Алехандро, он мог выбрать что угодно – «Гамлета», «Дон Кихота», то о чём давно подумывал… но почему-то сказал «Дюна», хотя сам роман на тот момент не читал.

О «Хрониках…» Ходоровски слышал лестный отзыв от