Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии - Эберхард фон Теттау

явиться генералу Куропаткину и испросить у него разрешение на поездку в Порт-Артур. В Ляояне мы были встречены прикомандированным к нам полковником Генерального штаба графом Игнатьевым. Наш вагон отцепили и передвинули на боковой путь. Когда мы на следующее утро, уже готовые, собирались явиться к генералу, мы услышали, что генерал только что уехал на позиции. На позиции? Ведь они могли находиться только на расстоянии больше двухсот километров от Ляояна. Но нам объяснили, что это ляоянские позиции, которые главнокомандующий объезжает. Хотя мы и не поняли, что хотели сказать «позициями у Ляояна», тогда как враг находился еще в Корее, все же были рады, что Куропаткин не поехал на Ялу и вернется через несколько часов. Он ездил на большой серой лошади, окруженный своим штабом и эскадроном казаков. Один из них держал флаг с надписью: «Главнокомандующий маньчжурской армией». Генерал Куропаткин встретил нас очень любезно, но на нашу просьбу разрешить поездку в Порт-Артур ответил просьбой остаться дня на два в Ляояне. Потом нам будет представлена полная свобода осматривать что угодно. «Надо вооружиться терпением»,– сказал генерал, так как в ближайшем будущем не предстоит ничего решительного, нужно пока выждать, двинутся ли японцы на Ялу вперед или высадятся у Инкоу. Итак, patience, patience!!![1]

Откладывание нашей поездки привело к тому, что мы совершенно не увидели Порт-Артура. В первый же день пребывания нашего в Ляояне, как только я улегся спать, меня разбудил стук в двери. Вошел граф Игнатьев, бледный от волнения. «Барон! Мне надо сообщить вам важное известие. Только что пришла телеграмма с известием, что „Петропавловск“ наткнулся на мину и вместе с адмиралом Макаровым и всем экипажем пошел ко дну; великий князь Кирилл Владимирович спасен, но ранен». Гибель флагманского броненосца «Петропавловск», а главным образом смерть Макарова, на способность и энергию которого так рассчитывали, были ужасным ударом. Мы невольно подумали: «Если бы некоторые обстоятельства не задержали нас, мы бы отправились в Порт-Артур и в день гибели „Петропавловска“ должны были явиться Макарову; наш друг Верещагин, уехавший из Петербурга за несколько дней до нас, погиб на броненосце». На следующий день в православной церкви предместья Ляояна была отслужена торжественная панихида по всем морякам, погибшим на «Петропавловске». Нас просили отложить поездку еще на несколько дней; но к этому времени прибыло много иностранных офицеров, и мы скоро заметили, что посещение всеми нами крепости было главнокомандующему нежелательно. Таким образом, пришлось отказаться от поездки в Порт-Артур. Напрасно мы старались проникнуть к впереди расположенным войскам; не было лошадей и повозок. Пришлось снова выжидать. «Терпение, терпение!» – слышали мы ежедневно по-русски и по-французски. Еще целый месяц пришлось мне пробыть при главной квартире в Ляояне. Зато мы находились на театре военных действий, и здесь можно было услышать и увидеть много поучительного. Ляоян состоял, как и все остальные станции Восточно-Китайской железной дороги, из окружающего вокзал русского предместья, в котором жили чиновники, инженеры, чины пограничной стражи и другие, и окруженного стеной китайского города. Между русским предместьем и китайским городом находилась полуразрушенная «корейская башня», построенная много веков тому назад каким-то корейским императором. Пагоду окружал сад; несколько надгробных китайских памятников указывали на то, что место это служило кладбищем. В этой безлесной местности самое незначительное деревцо радует человека. Дома в русском предместье частью были еще не закончены, и между ними двухэтажный дом вблизи вокзала, назначенный для иностранных офицеров. До окончания постройки дома мы остались жить в нашем вагоне, но вскоре для всех нас не хватило места и пришлось прицепить второй, так как сюда стекались со всех частей света военные агенты иностранных армий. Спустя несколько дней прибыл итальянский лейтенант Камперио, с которым у нас завязалась живейшая дружба. Позже прибыли французская и испанская миссии, три американских офицера, один майор англо-индийской армии, два швейцарца, один чилиец и, наконец, мой приятель, болгарский поручик Пападонов, который до своей болезни в январе 1905 года делил со мной и радости и горе. Случилось как-то, что во время прибытия французской миссии я один только был на вокзале и встретил французских товарищей, во главе которых стоял генерал Сильвестр. Впоследствии в течение войны иностранные офицеры постоянно посещали друг друга. Прибыли еще датчане, румынцы и аргентинцы. Некоторых сменили потом новые офицеры, так что до конца войны из прежних остались оба австро-венгерца, двое французских офицеров, итальянец, и нас двое немцев. Отношения между нами были самые дружеские. Особенно сошлись мы с французами. Пока мы состояли при главной квартире, мы как бы считались гостями главнокомандующего.

Покинув ее, мы должны были заботиться о себе сами. В Ляояне мы обедали вместе с французскими офицерами в железнодорожном буфете. В начале мая нам дали отдельный вагон-буфет, служивший нам до конца войны и сопровождавший нас также при обратной поездке в Петербург. Нам оказали чисто русское гостеприимство. Духовная же пища, которую нам предлагали, была довольно жалка. Нам часто не давали никаких сведений о войне, и иностранные офицеры нередко выражали по этому поводу свое неудовольствие. Я лично не могу пожаловаться, мои симпатии к русским были всем известны, и я пользовался сравнительно большим доверием. Впоследствии мне и Пападонову давали все желаемые сведения. Неприятно быть окруженными безответственными любопытными зрителями. С другой же стороны, положение военного атташе во время войны нелегкое: все узнать и никому не быть в тягость – задача довольно трудная. В общем, можно уверенно сказать, что каждый прикомандированный к иностранной армии симпатизирует последней, а раз это так, то чувствуешь благодарность за каждое проявление доверия с ее стороны.

Генерал Куропаткин жил в Ляояне в железнодорожном поезде, так же, как и начальник штаба и генерал-квартирмейстер. Около полотна железной дороги был выстроен для него дом. Туда перевели только канцелярию. Генерал же предпочел остаться в своем передвижном доме. Офицеры штаба также жили в этом поезде. Кстати замечу, что Куропаткин строго запретил три вещи: шампанское, женщин и игру. Наряду с генералом Куропаткиным, обладавшим удивительной трудоспособностью, во все самому входившему, подвижному и деятельному, все офицеры штаба как-то стушевывались. Начальником своего штаба Куропаткин избрал командира первого сибирского корпуса, генерал-лейтенанта Сахарова. В армии предполагали, что пост этот займет генерал-лейтенант Сухомлинов, командующий войсками Киевского военного округа. Но он, кажется, не согласился его занять, не будучи знаком ни с театром военных действий, ни с особенностями японцев.

Генерал-квартирмейстером был генерал Харкевич, впоследствии начальник штаба при главной квартире маньчжурской армии. По прибытии из Европейской России третьих батальонов стрелковые бригады были преобразованы в дивизии, артиллерия была также совершенно преобразована. Восточно-сибирские артиллерийские бригады, не имевшие никакой