За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

огонь на обороняемый дом, который постигла та же участь{1685}. По воспоминаниям Э. П. Берзина, в первые же несколько минут его легкий артдивизион выпустил по обоим домам «16 снарядов с замедлителями, которые великолепно пробивали стены и разрывались внутри. После первых выстрелов был сделан перерыв на 10–15 минут, а затем вторично открыт огонь. Всего было выпущено по мятежникам 55–60 снарядов. Прекратились ответные винтовочные выстрелы со стороны левых эсеров»{1686}.

Л. Д. Троцкий утверждал, что батарея «инструкторской школы»{1687} (1-х инструкторских Советских курсов) разбила третий дом с мятежниками. Однако латышские стрелки вспоминали впоследствии, что указанная батарея, входившая в первую боевую группу войск и располагавшаяся во время штурма особняка Морозова на Солянке, произвела в направлении мятежников несколько выстрелов вслепую{1688}. Сопротивление в домах, расположенных рядом с особняком Морозова, продолжалось, по данным наркома по военным и морским делам РСФСР, около двух часов{1689}.

И. И. Вацетис написал в своих воспоминаниях, что когда Э. П. Берзин отдал приказ открыть огонь, в Морозовском особняке происходило заседание ЦК ПЛСР: «Первый снаряд разорвался в комнате рядом с заседанием. Второй снаряд тоже. Следующие выстрелы картечью были произведены по крышам и балконам. Оглушительные разрывы гранат произвели ошеломляющее действие на участников заседания – они бросились на улицу и, спасаясь от картечи, разбежались в разные стороны»{1690}.

Судя по показаниям И. Н. Маслова, после того, как снаряд угодил в штаб поповского отряда, указанный штаб удрал и подал своим бегством дурной пример бойцам «Боевого отряда», которые и без того, мягко говоря, не отличались стойкостью{1691}. В кои-то веки не покривил душой Л. Д. Троцкий, которого позднее, в 1920-е гг., член Политбюро ЦК РКП(б) Я. Э. Рудзутак признал «опытным, квалифицированным клеветником»{1692}, заявив позднее: «Те, кто шел на борьбу [с большевиками], не обнаруживали особенной готовности бороться…»{1693}, после «первого удара снаряда весь отряд рассыпался», причем поповцы, разбегаясь, прямо говорили:

– Если весь штаб удирает, зачем же нам оставаться дольше?{1694}

По свидетельству М. Я. Лациса (16 июля 1918 г.), после того, как два снаряда «упали в штаб», «все заседавшие там стали разбегаться. На наши (арестованных левыми эсерами большевиков. – С.В.) выкрики, что они трусы, они молчали. [… ] Благодаря охранявшему нас караулу мы перешли в автомобильную мастерскую, где пробыли до нашего освобождения»{1695}.

В связи с тем, что Центральный комитет ПЛСР «был определенно растерян», отпала самая мысль о продолжении мятежа. Один из активных левых эсеров, находившийся в то время в штабе поповского отряда, предложил, наблюдая «такое настроение» ЦК ПЛСР, «отступить планомерно»{1696}. Д. И. Попов, прекрасно знавший, «из какого сора» состоял его отряд, заговорил о необходимости отступления, как пишет С. Д. Мстиславский, после «первых же выстрелов»{1697}. Это подтверждает в своих показаниях и Ю. В. Саблин: «…Попов, явившийся на заседание ЦК, объявил о необходимости немедленного отступления. Решение об отступлении было принято. Это совпало с начавшимся крайне удачным обстрелом штаба Попова из орудий. Я занялся эвакуацией раненых»{1698}.

Однако, по признанию С. Д. Мстиславского, вместо «планомерного» отступления «…началось настоящее бегство: прежде всего исчез, никому ничего не сказав, со своими матросами Попов, затем, переодевшись в штатское платье и тоже никого не уведомив, исчез ЦК [ПЛСР], оставив на произвол судьбы Д. А. Магеровского и еще нескольких [левоэсеровских] работников. Затем Магеровский уехал парламентером. Не дождавшись его возвращения, ушел весь отряд, вслед за которым, эвакуировав раненых, уехал на автомобиле Юрий Саблин; остальные разошлись по городу»{1699}. Таким образом, решительными действиями латышских стрелков мятеж был полностью подавлен. Большая часть поповцев разбежалась, «побросав оружие и снаряжение»{1700}.

Наиболее сознательные бойцы Боевого отряда при ВЧК прямо признали:

– Нет, рано мы начали{1701}.

П. Дудин доложил по телефону И. И. Вацетису о бегстве противника. Иоаким Иоакимович, естественно, тут же доложил об этом председателю Совнаркома{1702}.

Ю. В. Саблин заявил в своих показаниях: «Когда весь отряд уже ушел, ко мне подбежал один из часовых при задержанных и спросил, что с ними делать. Я велел отпустить их, когда все уйдут. Затем сел в автомобиль и нагнал ушедший отряд»{1703}. Особняк Морозова и близлежащие здания были быстро захвачены стрелками 1-го Усть-Двинского латышского стрелкового полка. Ф. Э. Дзержинский, освобожденный в числе других, подошел к артиллеристам и отметил их высокий профессионализм{1704}. К сожалению, отступление Саблина на автомобиле лишило Феликса Эдмундовича возможности оперативно выразить ему благодарность за великодушное решение Юрия Владимировича.

«Около 12 часов дня» 7 июля «и ранее» небольшие группы «взбунтовавшихся» левоэсеровских «частей бродили в некоторых частях» Рогожско-Симоновского района столицы, «обезоруживали отдельных попадавшихся им красноармейцев, издевались», по свидетельству члена районного военкомата, «над последними и над жидовской, как они говорили, красной звездой красноармейца. Кричали группам рабочих о том, что пришел конец большевистской власти. В других местах старались распространить слухи о том, что уже арестованы видные большевики (видные большевики к тому времени уже вышли на свободу. – С.В.) и т. д. Когда после этого были высланы сильные советские патрули, бродившие [лево] эсеровские банды сразу исчезли…»{1705}.

Около 12 часов, когда в столице раздавались последние артиллерийские залпы, в здание Большого театра прибыл председатель Высшего совета народного хозяйства РСФСР, старый большевик, входивший некогда в ЦК РСДРП, Алексей Иванович Рыков, который, как водится, отказался от каких-либо переговоров с левыми эсерами, прямо заявив: «с полуусмешкой:

– Какие вообще могут быть речи о “конституционных правах”, когда идет вооруженная борьба за власть? Тут один закон действенен – закон войны. Задержанные вовсе не являются сейчас фракцией съезда или [Всероссийского] Центрального Исполнительного Комитета, но членами партии, поднявшей восстание. Мы, коммунисты, можем рассматривать вас лишь как повстанцев, а стало быть – и “закон”, под которым мы сейчас находимся, есть закон “усмирения мятежников”. Пока фракция служит заложниками за тех коммунистов, которые арестованы Поповым. И если с ними что-нибудь случится… »{1706}.

А. И. Рыков не стал договаривать фразу до конца, поскольку это и не требовалось{1707}. Левые эсеры прекрасно понимали, что, как выразился в своих воспоминаниях С. Д. Мстиславский, исход их заложничества находился «…в прямой зависимости от шалого движения какого-нибудь полупьяного финна – там, в поповском отряде. Ибо достаточно, чтобы там щелкнула шальная пуля, чтобы это отозвалось здесь – потоками крови»{1708}.

Тем временем краснопресненцы арестовали В. А. Александровича{1709}, а в Управление делами Совнаркома, по мемуарному свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, прибыл Ф. Э. Дзержинский. Весело проговорил:

– Вот и я!

И получил вместо приветствия не менее веселый ответ:

– Наконец-то явился{1710}!

Редкий случай, когда представляется сомнительным заявление ленинской биохроники о том, что В. И. Ленин председательствовал на заседании Совнаркома, на котором Ф. Э. Дзержинский будто бы поведал