За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

время Левоэсеровского мятежа мы, оперодовцы, были мобилизованы Лениным на ликвидацию этого мятежа. Мне с группой товарищей пришлось действовать по Владимирскому шоссе (теперь шоссе Энтузиастов)»{1747}. В ленинской биохронике со ссылкой на другие мемуарные источники говорится о том, что председатель Совнаркома вызвал к себе работников Оперативного отдела Наркомвоена и поручил им выехать в качестве особоуполномоченных по Владимирскому шоссе в район Богородска и Орехова-Зуева (Московская губерния) для проверки на месте, какие меры были приняты для задержания бежавших левых эсеров{1748}. По прямому проводу один из этих особоуполномоченных доложил В. И. Ленину о принятых Орехово-Зуевским уездным комитетом РКП(б) мерах по задержанию левых эсеров, пытавшихся уйти от преследования по Владимирскому шоссе на автомобилях. Председатель Совнаркома, весьма удовлетворенный услышанным, поручил передать его благодарность орехово-зуевским товарищам – за предусмотрительность{1749}.

После многочисленных «требований» задержанных в здании Большого театра, предъявленных ко «власть имущим», последние (В. А. Аванесов или Я. А. Стрижак) отдали распоряжение о выдаче задержанным солдатского супа. Скудный обед был «подан» около 18 часов. Вскоре вновь появились члены «Регистрационной комиссии», которым А. Л. Колегаев как один из наиболее лояльных к большевикам левых эсеров прямо задал вопрос:

– Почему мы арестованы?

– Мы неофициальные представители, – даже слегка смутившись, ответили члены комиссии. – Мы пришли узнать, что вы делаете.

Левые эсеры просили о переводе в более просторное помещение и потребовали «немедленно же отправить из стен Большого театра беременную женщину, которая уже несколько раз падала в обморок, и мужчину с ангиной»{1750}. И просьба о переводе, и требование об освобождении двух задержанных были «нехотя»{1751} исполнены.

Дмитрий Шляпников написал в своих воспоминаниях: «Переговоры к практическим результатам не привели. Узнали только, что большевики сильно растерялись в связи с арестом целой половины съезда. Не знают, как выбраться из этого тупика. Не могут придумать повод, которым можно было бы объяснить арест фракции. Повод, появившийся в газетах (что мы арестованы в качестве заложников за арестованного Дзержинского), рвался по всем швам. Нельзя из-за одного Дзержинского арестовывать целую огромную политическую группу. Да и Дзержинский к тому времени был освобожден, а мы все сидели и не знали, когда нас выпустят. Также не смогли нам объяснить, почему нас сбили в кучу в таких небольших комнатах, а не переведут вниз в зал»{1752}.

Вечером В. И. Ленин смог лично убедиться, что в столице неукоснительно исполняют все его распоряжения. Вместе с Н. К. Крупской он отправился на автомобиле осматривать бывший особняк Морозова. По дороге, около Николаевского вокзала, милиционеры потребовали остановить автомобиль, в котором ехал председатель Совнаркома, причем не нашли ничего лучшего, нежели открыть стрельбу ли из-за угла. В. И. Ленин сделал им выговор. Однако на этом приключения Владимира Ильича и Надежды Константиновны не закончились. Осмотрев особняк, Ленин с Крупской поехали в Сокольники – на осмотр одного из мест, где попытались скрыться мятежники. Около проезда под железнодорожным мостом автомобиль задержали во второй раз, причем тут уж Владимир Ильич с Надеждой Константиновной были вынуждены временно прервать поездку. Пост рабочей молодежи проявил бдительность, доставив Ленина с Крупской в ближайшее отделение милиции. Там, к счастью для них, председатель Совнаркома был опознан – Владимир Ильич с Надеждой Константиновной смогли продолжить свой путь{1753}.

Формально вечером 7 июля, а фактически, судя по всему, уже в ночь на 8 июля{1754} (точное время в выписке из Журнала заседаний ВЧК 7/VII 1918 года не указано{1755}) ВЧК постановила привести в исполнение приговор, вынесенный комиссией в этот же день непосредственно после ликвидации Левоэсеровского мятежа и сразу же утвержденный «ВЦИК», а вернее Президиумом ВЦИК: о расстреле 13 бывших сотрудников ВЧК – активных участников мятежа. Помимо В. А. Александровича и 8 названных нами поименно поповцев, которые в ночь на 7 июля угодили в «мышеловку», расставленную в здании ВЧК, были расстреляны Сергей Михайлович Кулаков, Алексей Дмитриевич Лопухин, Владимир Немцев и Сергей Петрович Пинегин, высланные отрядом поповцев в разведку «против верных советской власти частей» и захваченные «с оружием в руках»{1756}. Теперь уже бывший «товарищ председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии В. А. Александрович»{1757} был приговорен к расстрелу как (цитируем обвинительное заключение) один из организаторов «провокационного убийства германского посланника Мирбаха»{1758}, руководитель «операциями»{1759} мятежников, «по приказанию которого были арестованы члены комиссии Лацис, Трепалов и др.»{1760}. Впоследствии победители большевики обвиняли погибшего В. А. Александровича в «разложении вместе со своей партией»{1761}, а С. Д. Мстиславский с сожалением писал в своих воспоминаниях, что смерть Александровича была «подлинно – трагической», поскольку Вячеслав Александрович «расплатился полностью за чужие дела: от начала и до конца, во всей истории этой, он был лишь исполнителем директив, которые давал ему ЦК, он действовал только, как дисциплинированный член партии, но душой он, конечно, был далеко в стороне от “высокой политики” партийного “верха”: в рядах партии он был, несомненно, одним из наиболее [… ] искренно близких большевикам людей. Он был расстрелян – не за себя»{1762}. Приведя фрагмент из сообщения Л. Д. Троцкого на съезде 9 июля о том, что В. А. Александрович «…был революционером и умер мужественно», С. Д. Мстиславский написал: «в словах этих чудится (какой точный глагол! – С.В.) сожаление об излишней торопливости, приведшей к тому, что Александрович своею кровью расплатился за других. [… ] Александрович и “12” были первыми жертвами “июльского выступления”. Оно несложно – ни по замыслу, ни по выполнению, выступление это: но в нем, поистине – приговор…»{1763}. С. Д. Мстиславский был не только революционером и мемуаристом, но и литератором, поэтому, представляя В. А. Александровича невинной жертвой партийной дисциплины, он явно лукавит. Александрович был отнюдь не так прост. Однако обречены на провал и попытки сделать из Вячеслава Александровича «серого кардинала», который будто бы мог услать из столицы в регионы, советских руководители которых не нуждались в подобных «подарках», латышские стрелковые части.

В 10 часов ночи на 8 июля большевики начали третью серию фильтрации задержанных в здании Большого театра. «Сортировку “регистрационная комиссия” произвела на три разряда – констатировал С. Д. Мстиславский: – наименее “опасных” отправили в зал, второй (“средний”, так сказать) разряд был размещен по ложам второго и третьего ярус[ов], самых же “опасных” направили в особое помещение»{1764}. По свидетельству Д. Шляпникова, помимо левых эсеров в здании Большого театра все еще оставались под арестом максималисты и беспартийные, которые наконец получили «свыше»{1765} разрешение выйти на свободу: «Часть, задержанная отдельно от нас, была выпущена. Часть, бывшая с нами, а также беспартийные стали обращаться к властям предержащим с просьбой выпустить их:

– Мы тут не при чем.

– Мы попали, как куры во щи…»