За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

как мученица, взяла всё на себя, и сказать, что он сам знает о подготовке акта над Мирбахом”»{1794}. Александра Адольфовна так прокомментировала щедрое предложение руководителя Особой следственной комиссии: «Чем не какой-нибудь жандармский ротмистр или товарищ прокурора? Они, как истые социал-демократы, и экономические материалисты, на себе самих стараются доказать истинность своей догмы (идеологический фактор есть только надстройка над определенными условиями) и, как при самодержавии, заткнули всем рот и действуют в пустоте истинными жандармскими и охранническими («унаследованными» от царской охранки. – С.В.) методами»{1795}.

Вечером того же дня, в 20 часов, началось заседание Совнаркома под председательством В. И. Ленина, на котором члены правительства заслушали внеочередное заявление наркома юстиции РСФСР и, главное в данном случае, руководителя Чрезвычайной следственной комиссии по делу об убийстве В. фон Мирбаха П. И. Стучки о трудностях в работе возглавляемой им комиссии, ставших следствием несогласованности действий с ВЧК. Ленин со товарищи заслушали также доклад заместителя наркома внутренних дел РСФСР А. П. Смирнова и поручили ему, по образному выражению составителей биохроники вождя мировой революции, «выяснить недоразумение между обеими комиссиями»{1796}. Казалось бы, вопрос был «исперчен» следующим же вечером{1797}: под занавес начавшегося в 20 часов 30 минут заседания Совнаркома А. П. Смирнов доложил о выяснении «недоразумений между обеими комиссиями». Однако проблема была значительно глубже, чем казалась на первый взгляд. Поскольку террорист Я. Г. Блюмкин был, судя по всему, действующим руководящим работником ВЧК, председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский провел всё время, пока продолжалось восстание, под арестом в Большом Трехсвятительском переулке, а его товарища (заместителя) В. А. Александровича расстреляли за участие в мятеже, веры Всероссийской чрезвычайной комиссии быть не могло. Вполне естественно было возложить проведение следственных мероприятий (что, как мы помним, и сделал 6 июля В. И. Ленин) на наркома юстиции П. И. Стучку и, как водится, его наркомюстовскую команду. Однако в условиях, когда Ф. Э. Дзержинский автоматически становился высокоавторитетным «свидетелем» по делу о Левоэсеровском мятеже, сменивший его (по крайней мере формально) в кресле председателя ВЧК Я. Х. Петерс вовсе не собирался отказываться от, если так можно выразиться, «права» ВЧК на репрессии, тем более после изгнания из комиссии левых эсеров как главных борцов с чекистским произволом. Фактически с разногласия обеих комиссий на заседании Совнаркома 12 июля начался второй раунд упомянутой нами Дискуссии о ВЧК, развернувшейся в большевистской партии во второй половине 1918 – начале 1919 г.

Поздним вечером 13 июля, когда В. И. Ленин и его товарищи по Совнаркому имели удовольствие слушать А. П. Смирнова, М. А. Спиридонову перевели в другое помещение Кремля. А. А. Измайлович с горестью констатировала: «Все долгие 11 лет [царской] каторги мы провели вместе, в одной одиночке. А отсюда уводят… Сейчас поздняя ночь. Выстрелы где-то близко. Что, если ее расстреливают… Один выстрел из винтовки – и комочек мозгов и нервов, зажигавший огонь в ней самой и в других, кто знал, кто слышал и видел ее, – этот комочек мокрой слизью разбрызгается кругом по камням, и ее не будет… Создайте потом всеми своими “Правдами” и “Беднотами”, всем красноречием Ленина и Троцкого такую огненную любовь к социальной революции, такую безмятежную силу духа, какая заключалась в этом комочке, в разбитой вами черепной крышке… Нет, они не посмеют ее расстрелять…»{1798}. Это было абсолютно верное предположение: превращать Спиридонову в великомученицу Революции большевики отнюдь не торопились. В последний раз Марию Александровну арестовали в 1937 г., а расстреляли в 1941-м.

По свидетельству помощника коменданта Московского Кремля М. Бауде, В. И. Ленин приказал устроить М. А. Спиридонову возможно лучше. Ее поместили в двух «девичьих» комнатах на втором этаже Николаевского дворца, пищу приносили из кухни Совнаркома, доставляли Марии Александровне литературу, письма и папиросы. А она возмущалась: «Я 12 лет боролась с царем, а теперь меня большевики посадили в царский дворец»{1799}. 15 февраля 1919 г. Спиридонову перевели к Кремль, в караульное помещение – в «узенький закуток», причем один часовой постоянно дежурил у двери и «часто» заглядывал в нее{1800}. Мария Александровна, скорее всего от тоски, захворала, 4 марта она начала харкать кровью, и 9 марта ее поместили в Кремлевскую больницу{1801}, однако уже 20 марта «перевели из больницы в чугунный коридор, в нетопленую комнату, пахнущую плесенью, с темно-красными обоями, со сводами каменными»{1802}. Впрочем, по настоянию Спиридоновой, один раз комнату все же протопили.

2 апреля один из охранников Спиридоновой – двадцатидвухлетний чекист и бывший крестьян Рязанской губернии Н. С. Малахов – организовал побег Марии Александровны и сбежал сам{1803}. Спиридонова развернула бурную антибольшевистскую деятельность, приближая тем самым очередные арест и отсидку.

В. Е. Трутовский показал в 1937 г.: «Состояние высших партийных органов» после 6–7 июля 1918 г. «…было следующим. М. Спиридонова была арестована и находилась в заключении в Кремле. Члены фракции левых с.-р. на V съезде Советов были сначала арестованы, но затем освобождены. Скрылись разыскиваемые для предания суду Камков, Карелин, Фишман, Майоров, Черепанов, Магеровский, Голубовский, я, Прошьян, секретарь ЦК Сирота. Из более видных участников мятежа были увезены в надежное место Блюмкин, Андреев и Попов. Один из руководителей мятежа Саблин был арестован где-то на Волге и также привезен в Кремль. На воле оставались Самохвалов, Колегаев, Биценко, Баккал, В. Левин, Крушинский, заграничная делегация, которая, впрочем, в первое время не могла играть существенной роли в работе партии, ввиду затрудненности связи с нею. Мстиславский и Каховская находились на Украине. [В] первый месяц после мятежа скрывшиеся члены ЦК “устранились”, причем данная Секретариатом ЦК конспиративная квартира оказалась не достаточно надежной. Фишман и Прошьян уехали в Пензенскую губернию, Карелин скрылся на Украину, Магеровский остался полулегально жить в Москве, Голубовский уехал в Ленинград (Петроград. – С.В.), также “скрылся” не только от суда, но и от левых с.-р., Камков находился под Москвою. Я ушел с Черепановым и, не желая пользоваться ненадежной квартирой, мы отправились пешком по направлению к Пушкино и остановились в дер. Листьян у случайно подвернувшейся старухи, причем жили у нее в сарае»{1804}.

Отметим здесь же, что 30 июля 1918 г. в Киеве были убиты главнокомандующий германскими войсками на Украине генерал Герман фон Эйхгорн и его адъютант капитан фон Дрессер. 1 августа Макс фон Гофман записал в своем дневнике: «Радость от поездки по прекрасному лесу и от отдыха в праздник была омрачена известием об убийстве Эйхгорна. Это совершенно неслыханная подлость. Социалисты-революционеры возвращаются к своим самым отвратительным временам нигилизма. И по-человечески мне очень жаль Эйхгорна. У меня были прекрасные отношения со старым Эйхгорном. Он писал мне часто по вопросам, которые его занимали. Полковника (так в дневнике Эйхгорна. – С.В.) Дрессера я тоже очень хорошо знал»{1805}. Бросивший бомбу в германских генерала и офицера левоэсеровский террорист