Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

мечтал о железном организме, но отнюдь не в метафорическом смысле этого слова: «Эти клетки животные не хотят работать, и я их ненавижу. Мне по своему существу нужны железные, непортящиеся клетки, а не такая сволочь». Островский мог бы повторить слова студента Володи Макарова из повести «Зависть» Юрия Олеши. Макаров говорил, что он «завидует машине», что он «хотел бы быть машиной».

Во время операций (их он перенёс восемь) Островский не стонал. Даже когда, случалось и такое, оперировали без анестезии. Ведь для него больницы были ещё одним полем сражения. «Слишком тянет жизнь с её борьбой и стройкой, чтобы пустить себя в расход» (1926). «Вокруг меня ходят крепкие, как волы, люди, но с холодной, как у рыб, кровью, сонные, безразличные, скучные, и я их ненавижу, не могу понять, как здоровый человек может скучать в такой напряжённый период» (1928). «Как можно жить вне партии в такой великий, невиданный период?» (1930).

Николай много и серьёзно размышлял над тем, нужно ли ему самому ускорить свой уход из жизни. Ведь врачи постановили перевести его на инвалидность, когда ему было всего восемнадцать лет! Однако он хотел быть полезным партии и народу. Это заставляло его делать всё новые попытки, чтобы найти себе достойное место в жизни: «Я не могу себя расстреливать, не пытаясь проверить ещё возможность быть партии не балластом» (1931).

Когда Островский открыл для себя счастье творчества, он уже не помышлял «поставить себя к стенке, как элемент «паразитический». Он спит не больше 5–6 часов в сутки, работает по 12 часов, зная, что времени у него мало.

Найдя форму приложения своей внутренней энергии в литературном труде, Островский радуется, что снова стал «полезным парнишкой», что из «глубокого тыла передвинулся на фронт», единственно для него теперь возможный литературный фронт. Военная терминология была характерна для Островского на протяжении всей его жизни. Завершив рукопись первой части книги «Как закалялась сталь», он пишет: «Готовлюсь перейти в контратаку, т. е. складываю план новой работы».

Литературовед Корнелий Зелинский в своих воспоминаниях об Островском рассказывает, как пришёл к нему в качестве редактора нового готовящегося издания книги «Как закалялась сталь». Это был последний год жизни Островского, когда он уже работал над романом «Рождённые бурей». Островский во время встречи настаивал на издании книги миллионным тиражом. И, конечно, не соображения личного престижа занимали писателя: «Понимаешь, миллион, – убеждал он. – Книги – это мои солдаты, красноармейцы. Я их полководец. Я веду их на врага. А нам предстоят громадные бои. Многие ещё не понимают, что такое фашизм» («Дружба народов», 1947, № 47).

И опять мы встречаемся здесь не просто с образным оформлением своей мысли писателем. Нет. В этих словах характерное для Островского проявление психологии бойца, который сменил род оружия, однако ощущает себя участником борьбы за новый мир. Само развёрнутое сравнение книг с войсками заставляет нас вспомнить похожие боевые тропы у

Маяковского в его последней незавершённой поэме «Во весь голос», где мы встречаем «строчечный фронт», «пики реформ» и «кавалерию острот». В преданности и верности партии и «товарищу правительству» Островский был сродни Владимиру Маяковскому, «агитатору, горлану-главарю».

Уверенный в ценности своего труда, Островский готов теперь сражаться с недугами до последнего. Незадолго до смерти он сказал своему другу, литератору Семёну Трегубу: «Если тебе позвонят и передадут, что я умер, не верь до тех пор, пока сам не придёшь и не увидишь. А если придёшь и увидишь, что я мёртв, не пиши, как обычно пишешь в некрологах: «Он мог бы жить!» Знай: если бы хоть одна клетка моего организма могла бы жить, могла бы сопротивляться, я бы жил, я бы сопротивлялся… Я уйду абсолютно разгромленным… Я покажу ей, старой ведьме, как умирают большевики» (Трегуб С. Школа мужества. Предисл. к кн. Николай Островский. Сочинения в трёх томах М.: 1969. Т. 1.).

Когда Островский создавал образ Павла Корчагина, он наделил его своими мыслями, своими сомнениями и переживаниями. О сходстве биографии автора и его героя писали все исследователи творчества Николая Островского. Действительно, Павел переживает в романе ту же духовную эволюцию, что и его создатель. Незабываемы те сильные и точные слова, которые находит писатель для своего героя в ключевой сцене переживаемого Павкой отчаяния и

преодоления этого отчаяния. И разве нашёл бы Островский такие слова, если бы сам не пережил подобных состояний? Вот этот фрагмент романа: «…Зачем жить, если он утратил самое дорогое – способность бороться?!.. Просто есть, пить, дышать? Знать, что его товарищи с боем будут продвигаться вперёд? Стать для отряда балластом? Вывести в расход тело, что изменило ему? Кто осудит бойца, который не хочет агонизировать?

Рука нащупала в кармане плоское тело браунинга…

Всё это бумажный героизм, браток… Тяжело жить – стреляйся! А попытался ли ты эту жизнь победить? Всё ли сделал, чтобы вырваться из железного кольца?.. Спрячь револьвер и никому никогда об этом не рассказывай! Умей жить и тогда, когда жизнь становится невозможной. Сделай её полезной». В этом внутреннем монологе Павла Корчагина предельно сконцентрированы все те состояния и мысли, которые, судя по письмам, владели Николаем Островским.

Однако реальные трудности, которые приходилось переживать начинающему писателю Островскому, не сводились только к борьбе духа с больным телом. Существовал ещё и неустроенный быт. Приходилось жить не только в санаториях, но и на квартирах. Одно время Островский со своей женой Раисой снимал в Сочи сырой подвал. А когда писал первую часть романа о Корчагине, в комнате, кроме него, проживали ещё семь человек. Он старался работать по ночам, когда все спят и не мешают. Ко всему где-то в канцелярских дебрях затерялось его дело о пенсии и приходилось думать, у кого из друзей одолжить денег «на шамовку на 2 недели». Проблемой была и бумага. Он писал тогда на обороте бланков, которые Рая приносила ему со службы, с помощью им же придуманного специального планшета с прорезями. Июньское письмо 1932 года к доброму другу Александре Жигиревой содержит такие строчки: Несмотря на то, что в среднем я трачу 200 рублей на питание, мы всегда голодны – так злостно высоки цены на рынке».

В Островском было сильно родовое чувство. Он всегда помнил о матери, отце, брате Дмитрии, сестре Екатерине. Ему хотелось быть для своих родных надёжным помощником: «Дорогой батько и мама, я вам даю слово, что потерпите немного, пока я приеду, – писал он из харьковской клиники, – И тогда дела поправятся, я смогу дать вам вполне достаточную помощь. Я всё отдам, что буду иметь, всё, дорогой мой