Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

возымели действие. По решению мэрии Владивостока 1 октября 1998 года памятник Мандельштаму, первый в России, был установлен неподалёку от кинотеатра «Искра». Этот кинотеатр был построен как раз в районе Второй речки, где находился Владивостокский пересыльный пункт.

Дальние последствия государственной «культурной революции» и тут сказались на судьбе скульптуры – обыватели над ней надругались, отломав голову и руку.

Скульптор понимал, что местные хулиганы – невежды поневоле. Это те, кто вырос в эпоху искусственно созданного всеобщего беспамятства.

Да, они ещё не знают творчества Мандельштама, не испытывают к его фигуре почтения, даже не догадываются, портрет какого поэта-гения воссоздал скульптор… Но ведь и сам скульптор не так давно не знал творчество Мандельштама во всей глубине, а теперь, решил Ненаживин, он сделает всё, чтобы имя и облик поэта вошёл в народную культурную память. Тогда не будет и вандализма.

Ненаживин повторил скульптуру. 12 декабря 2001 года она была снова установлена возле кинотеатра. Местные варвары вновь осквернили её, дважды залив белой краской. Поэта ломали при жизни, ему не давали покоя и посмертно.

Однако несгибаема была воля Художника и его единомышленников. В 2003 году скульптура, на этот раз отлитая из чугуна, была установлена в сквере около здания Владивостокского государственного университета экономики и сервиса.

Вспоминается поэтический завет поэта:

Не кладите же мне, не кладите

Остроласковый лавр на виски,

Лучше сердце моё расколите

Вы на синего звона куски.

И когда я умру, отслуживши,

Всех живущих прижизненный друг,

Чтоб раздался и шире и выше

Отклик неба во всю мою грудь.

Памятник О. Мандельштаму работы В. Ненаживина

Статья И. Панченко про памятник О. Мандельштаму была опубликована в литературном альманахе «Побережье» (2004. № 13. С. 203–205) и в газете «Новое русское слово» (2004. 30 января).

«Свидетель на суде будущего над прошедшим»

О писателе Георгии Демидове

По счастью, сохранилось рукописное наследие Георгия Георгиевича Демидова. Человека совершенно трагической судьбы, автора талантливой прозы, ушедшего из жизни в 1987 году, так и не увидевшего ни единой своей строки напечатанной. Более того, ушедшего в безнадежной уверенности, что все его рукописи, арестованные КГБ в 1980-м году, навсегда там и останутся, никогда не дойдут до читателя.

Тот беззаконный арест рукописей был не первым разрушительным вмешательством КГБ в жизнь Демидова. Впервые это произошло в январе 1938 года. В Харькове. Где одарённейший физик-теоретик Демидов, со студенческой скамьи сотрудник великого Ландау, работал в качестве доцента Физико-технического института. Ему было тридцать лет и он был фанатично влюблён в свою науку. Перед ним открывались замечательные перспективы – в его письменном столе лежала почти завершенная докторская диссертация. Он был счастливым мужем, отцом пятимесячной дочери.

В один миг жизнь была сломана. Демидова обвинили в «троцкистско-террористической деятельности», дали восемь лет лагерей, а в 1946 году добавили новый десятилетний срок.

После освобождения из лагеря Демидов не вернулся в Харьков, в котором по-прежнему жили его жена и дочь. Он приезжал проведать родных, переписывался с ними, но осел в далёкой северной Ухте, где вчерашнему политическому заключённому было легче найти работу. Жизнь его завершилась в Калуге, куда он перебрался из Ухты, заработав «северную» пенсию.

Освободившись из лагеря, Демидов как бы испытал воскрешение «после смерти». За колючей проволокой он не раз смотрел смерти в глаза: переохлаждение, воспаление лёгких, дистрофия, разбитый позвоночник… И в те отчаянные минуты его единственно спасало страстное желание выполнить обещание, которое он некогда дал самому себе: «Выжить! Во что бы то ни стало выжить! Чтобы рассказать людям обо всём, что он видел, пережил, испытал». Это стало его зароком, целью, задачей, обязанностью и перед собой, и перед ближними и дальними. Люди должны были узнать, как страшен «будничный» облик советских тюрем и лагерей. Люди должны знать о том «конвейере лжи» (определение Демидова) 1930-х годов, на котором арестованных заставляли «сознаваться» в чудовищных политических преступлениях, которых они не совершали, – унижениями, запугиваниями, пытками… Мир должен знать правду о ГУЛАГе – этом «Освенциме без печей» (тоже горький афоризм Демидова), – где миллионы отбывали наказание без преступления. Должно узнать и безжалостную правду о сломленном человеке, превращенном в лагерную пыль, о тюремной истерии, о голодном психозе заключённых, о слабоумии дистрофиков, о тюремном «праве» более сильного отнимать пищу у доходяги. Открытой неприкрашенной правдой Демидов хотел «внести свою лепту в дело заколачивания осинового кола в душу и память сталинского режима», хотел «донести будущему на проклятое прошлое». Так он формулирует главное дело своей жизни в письме к жене от 5 февраля 1963 года.

Это властное внутреннее требование и помогло Демидову трезво, без отчаяния справиться с необходимой оценкой своей послелагерной ситуации: безнадёжно отставший за годы заключения от передовых научных достижений в области физики, он уже никогда не сможет вернуться к любимой работе. Демидов поступает на ухтинский механический завод, а всё свободное от службы время пишет. Пишет без выходных, отказав себе в передышке, отдыхе, отпуске… «Пишу, потому что не могу не писать», – признаётся Демидов, памятуя знаменитое толстовское «если можете не писать, не пишите».

Георгий Демидов привык делать хорошо всё, за что брался. Он знал цену профессионализму. Свой первый патент на изобретение он получил в 21 год. В лагерной больнице, куда он попал, мастерски починил рентгеновский аппарат, а в годы войны, за проволокой на Колыме, сумел создать завод, на котором продлевали жизнь перегоревшим электролампам (См. об этом рассказ Варлама Шаламова «Житие инженера Кипреева», где в образе блестящего инженера-зэка выведен именно Демидов). В Ухте Георгий Демидов даже получил звание «Лучший изобретатель Коми АССР», а его портрет висел на городской доске почёта. Но Демидов уже хотел другого. Писать, овладеть литературным ремеслом, стать профессиональным писателем, так как знал: потрясти человеческое сердце и сознание способно только искусство. «Я уже через силу занимаюсь служебной деятельностью, потому что она мешает мне заняться настоящим делом» (Из письма к жене от 5 февраля 1963 года).

Неимоверные трудности такой задачи для физика, инженера, «технаря», никогда раньше не занимавшегося литературой даже любительски, очевидны. Правда, был внушительный багаж прочитанных книг, был жизненный опыт, сжигавший мозг и душу, просившийся на бумагу. Но не было вместе с тем литературной среды, знающих советчиков, редакторов, рецензентов. Поэтому в письмах писателя часты сомнения в результатах своих усилий: «…я вовсе не уверен в своём литературном таланте. Он никем и