Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

произведениях, тов. Олеша, до сих пор нет рабочего класса, не показано наше производство»; «Вы, т. Олеша, обожествляете противоречия мелкого буржуа, в то время как мы во второй пятилетке ликвидируем классы»), я пролистала всю подшивку журнала «30 дней» за 1932 год и в № 6 обнаружила интереснейшие сведения об этих литкружковцах. Оказалось, члены кружка, которые от имени пролетарских масс скучно и самоуверенно костерили Олешу за отрыв от этих масс, организовали свой кружок всего только три (!) месяца назад, т. е. именно тогда, когда и появилось в печати, в третьем номере журнала «30 дней» их «Открытое письмо…». Возможно, это письмо, авторы которого даже отдалённо не представляли себе, что такое психология творчества и каковы особенности труда писателя, было их первым коллективным сочинением, написанным под партийную диктовку. Сам этот инцидент является одним из выразительных эпизодов той всесоюзной, унизительной для интеллигенции, идеологической кампании по «перевоспитанию попутчиков в пролетарских писателей», которую возглавляла РАПП.

Аркадий Викторович, корректный и даже комплементарный в письмах ко мне, всегда был строг и бескомпромиссен в оценках рукописей, лежавших перед ним. Он подчёркивал выражения: «Значительность творчества Олеши… видели…», «проблемы, которые подымал писатель»; «аспект… развиваться…»; «критики вскрывали…», «сущность приёма»…

Когда плюс к стилевым огрехам Белинков встретил в моём тексте идеологические формулировки, которыми я пропиталась после изобильного чтения журналов 1920-30-х годов («Машина «Офелия – символ буржуазного мира…»; «Эта картина даётся автором как материализация ненавистнической мечты, вынашиваемой Иваном Бабичевым»; «проблемы разоблачения буржуазного индивидуализма»; «Всю красочную образную систему писателя критик огульно сводит лишь к средству от гнетущей, враждебной действительности»; «Насколько быстро идёт «перестройка» мелкобуржуазного попутчика Олеши…» и др.), Белинков на полях одной из моих работ написал: «Что Вы называете «старой буржуазной идеологией», с которой так успешно боролись Олеша и прочие? Мировоззрение автора «Гамлета»? Или автора «Войны и мира»? Или автора «Стихов о Прекрасной Даме?».

В другой раз без всякой парламентарности воскликнул: «Вы тоже иногда пишите в манере членов кружка Дворецстроя!».

Ему не нравилось канцелярское наукообразие. Например, он обнаружил в одном из моих текстов такой выразительный его образчик: «Наиболее распространённый способ изображения любви в литературе – это описание характерных для неё состояний».

Особенно Белинкова раздражали штампы с претензией на ложную красивость: «Иван Бабичев не в силах повернуть победную поступь истории вспять»; «Лавка метафор – жемчужина олешевской прозы»; «Лето в уборе из солнечных лучей…». Всё это подчёркивалось твёрдой рукой Белинкова, а однажды было сопровождено эмоциональной репликой: «Ну, прямо из «Учительской газеты!».

Конечно, Аркадий Викторович не раз писал карандашом на полях спокойные, типичные для редакторов замечания: «Нет сноски», «Убрать кавычки», «Стиль», «Примечания здесь и дальше сделаны небрежно», «Цитируйте по избранному 1956 года», «Вероятно, не следовало бы здесь ограничиваться лишь пересказом и констатацией»… Порой Белинков рядом с какой-то фразой ставил лишь один знак вопроса, означавший его недоумение и несогласие. Такой знак заставлял задумываться и над смыслом и над стилем высказывания. Однако страстность натуры Аркадия Викторовича, его темперамент прорывались именно в написанных им прямых репликах, которые и запоминались более всего. Они были точны и обижаться на них было бы несправедливо.

В одной из своих работ я писала о том, что Ю. Олеша в своей прозе часто использует описание снов. («Применение снов мы находим в «Трёх Толстяках» Олеши»). Я даже предложила нечто вроде классификации типов снов, к которым прибегал писатель. «Сам сон интересен автору», – написала я и позже не раз перечитывала написанное, не замечая, что два первых слова в фразе складываются в мужское имя САМСОН, что, конечно, немедленно было замечено зорким Аркадием Викторовичем.

Я так неумеренно восхищалась приёмом сна у Олеши, столь безразмерные смыслы в этот приём вкладывала, что Белинков решил меня охладить: «А если бы не было сна, и другой приём был бы лаконичным художественным выражением всего сочинения?»

Но более всего, видимо, резанула его нелепость следующей фразы, так же в те годы не ощущаемая мной: «В рассказе «Лиомпа» снится сон в бреду больному Пономарёву» (вместо «бредящему во сне»). Тут и прозвучала полная сарказма реплика Аркадия Викторовича: «Хватит и одного бреда. Что такое «сон в бреду»?».

Белинков учил самостоятельно думать, точно формулировать свою мысль и тогда, когда без иронии, серьёзно спрашивал аспиранта: «Не правда ли, это не бесспорно?» Или: «Всегда ли так? И главное, нужна ли эта нормативность?». А вот ещё примеры: «Следует ли говорить об абсолютных преимуществах одного приёма перед другим?»; «Неужели вы против «разноречивых суждений»? Неужели вы за то, чтобы все думали одинаково?»; «А нормально ли само стремление перевоспитать писателя?»; «Что это значит «философская» интеллектуальная форма?» и т. п.

В своих беседах со мной (я записывала его суждения, возвратясь в аспирантское общежитие или в гостиничный номер) А. В. Белинков говорил, что считает тему моей диссертации неудачной: «По моему мнению, – говорил он, – романтизм и реализм – не литературные методы…». «Что такое барокко, готика, архаика, Возрождение?», – вопрошал он. И сам отвечал: «Расплывчатые понятия». Из-за отсутствия в советской науке подлинного литературоведческого языка, необходимого для того, чтобы заниматься теорией литературы, Аркадий Викторович выводил невозможность темы о романтизме Олеши. И предлагал подумать: «Что вы хотите сказать своей работой? Работа для каждого из нас способ самовыражения. Что Вы хотите сказать о себе? … Я пишу не об Олеше. Дело не в нём, а в том, что я хочу сказать». «Писать об Олеше и о том, что он написал, – лишь ограниченная, узко-просветительская задача».

Масштабы наших с ним намерений были несоизмеримы.

Как стало мне ясно много позже, Белинков хотел сказать, нет, не сказать, а прокричать (почти не камуфлируя) в каждой фразе своей книги, как он ненавидит лживую, лицемерную, жестокую советскую власть и ту советскую интеллигенцию, которая хотела «быть обманутой» этой тоталитарной властью, пошла ей в услужение, тем самым обрекая русскую литературу и себя на гибель.

Главной ценностью в творчестве Юрия Олеши я считала его мастерство художника. Об Олеше-Мастере, младшем наследнике «серебряного века», испытавшем, вместе с тем, все соблазны революционной эпохи, я и хотела написать. И при этом уйти в диссертации от разговора о социалистическом реализме – «основном методе» в советском литературоведении и искусствоведении с начала 1930-х годов. И вывести из-под крыши этого метода Олешу. Цели писать иносказание я перед собой не ставила. Искала лояльный путь выражения своей любви к творчеству писателя.

Конечно, я была крайне наивна, надеясь, что волшебное, как мне тогда казалось, понятие «романтической традиции» поможет исследовать эстетические достоинства олешевского