Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

стиля вне «теоретической базы» социалистического реализма. Не могла тогда я даже представить себе всю степень идеологической спекуляции, которая понадобилась советским теоретикам (Л. Новиченко, А. Овчаренко, В. Ванслову, А. Соколову и мн. др.), чтобы в долгих спорах, длившихся не одно десятилетие, узаконить наконец-то «романтизм как течение в середине соцреализма». Такова была в ту пору насквозь лживая официальная формула. Это было течение, которое лишили главного признака романтизма: «конфликта идеала с действительностью». Белинков мог бы саркастически пройтись по «серединному» положению «романтизма внутри!? соцреализма», но ему всё это было так неинтересно, что он только и бросил на полях моей работы одну тоскливую реплику: «И такой ещё есть, прости господи?..».

Все эти советские «теоретические» труды, как и сами их создатели, совершенно не интересовали А. В. Белинкова. Он их работ не читал, страницы о них в моей диссертации – тоже. К тому разговору о теме моей диссертации, который я описала выше, мы с ним никогда не возвращались ни при встречах, ни в письмах. В его книге об Олеше об этом тоже нет ни строчки. По необходимости я барахталась сама, захлёбываясь в текстах работ советских «теоретиков», в их хитроумных, извилистых теориях. Мне казалось, что авторы этих теорий прекрасно понимают истинную иерархию имён в истории советской литературы, однако занимаются словесной эквилибристикой, чтобы каким-то образом сознательно обойти бастионы марксистских догм. И, надо признаться, что уровень раскрытия темы «Стиль Олеши как индивидуальное воплощение романтизма» (в формулировке 3. Паперного) был в моей диссертации не очень-то высок, как я сегодня отчётливо понимаю. Да и мог ли он быть в ту пору иным? Можно только порадоваться за современных исследователей отечественной литературы, для которых с конца 1980-х годов социалистический реализм из идеологического жупела превратился лишь в «историко-литературоведческий термин», без которого они сегодня в своих работах превосходно обходятся.

Другое дело, что Аркадию Викторовичу было совсем не безразлично, каким предстанет в моей диссертации образ Юрия Карловича Олеши. Он считал неоправданным то исключительное благоговение, с которым я относилась тогда к этому писателю (к «Вашему герою», как иронизировал Белинков). Аркадию Викторовичу хотелось всячески умерить мой идеализм, снять с моих глаз розовые очки. Он хотел, чтобы я смотрела на Олешу трезво и бескомпромиссно. К этому он последовательно подталкивал меня и в устных беседах, и в письмах: порой по-учительски мягко, осторожно, порой гневно и резко, порой шутливо: «Не делайте из писателя «Избранного». «Не смотрите на писателя снизу вверх. В такой позиции Вы ничего не увидите». «Нет (т. е. у меня – И.П.) образа человека, а есть одинаково серьёзное отношение ко всем словам, произнесённым им». «Цитатой можно доказать всё. Но важна не строчка, а образ художника».

С откровенной брезгливостью он рассказал мне, как выглядел опустившийся, пьяный Юрий Олеша, с которым ему довелось возвращаться из Переделкино в Москву в одном автобусе. Олеша уже не держался на ногах и его положили, как бревно, на пустые задние сидения, с которых он безвольно скатывался при каждом повороте.

Сцена была, действительно, неприятной и тягостной, но меня она не отвратила от Олеши. Я продолжала жалеть этого человека, жертву собственного безволия, отчаяния и одновременно жертву тяжёлых социальных обстоятельств. Продолжала жалеть его и любить его лучшие произведения.

В письмах ко мне, о литературной форме которых Аркадий Викторович всегда заботился, он ждал от меня переоценки кумира моего детства и юности: «Вы стали заниматься Олешей потому, что при беглом чтении показалось, что он не похож на других. Не настаивайте на ошибке. Пишите о нём таком, каким он был» (26 мая 1965 г.).

«Признайтесь, ведь Олешей Вы стали заниматься по ошибке? Не отпирайтесь. Вы представляли себе совсем другого писателя. Правда? Если так, милая Ирина, не упорствуйте, пишите о человеке, какой он есть» (7 марта 1967 г.).

«Я не стану писать сейчас собственно о статье, потому что, держась противоположных точек зрения о самом главном – хороший или плохой писатель Юрий Олеша – мы неминуемо впали бы с Вами в полемику…» (22 дек. 1967 г.).

И всё-таки впадали.

Однажды, прочитав рукопись одной из моих работ, Белинков в гневе написал на её полях: «Как само собой разумеющееся предлагается проверенная временем легенда: высокий поэт, гонимый, упаси Бог, не толпой, а некоторыми ошибающимися чиновниками, которых, конечно, вовремя исправили.

Ждал от Вас более серьёзных идей!» (1967 г.).

Это был резкий и несправедливый критический перехлёст Белинкова в мой адрес. Пришлось защищаться, учиться полемизировать, следуя его же афористическому совету: «Даже до защиты диссертации не будьте беззащитны».

И в канун защиты мной диссертации Белинков (вроде бы в шутку, что была продолжением урока) продолжал меня наставлять, пытаясь склонить к своей точке зрения: Делая это всё более резко и откровенно:

«Всё дело в том, что Вы не прочь понравиться мне, но в глубине души Вам нравится больше Юрий Олеша. Видите, какую устроил Вам сцену ревности! Обещаю Вам прекратить эти безобразные сцены в день, когда Вы плюнете на Олешу и начнёте писать о каком-нибудь хорошем писателе» (12 янв. 1968 г.).

«Так как сейчас Вас, конечно, интересует не Олеша (и это естественно), а диссертация, то, я надеюсь, что когда Вы её защитите, у Вас появится время почитать, что Ваш герой написал <…>. Прочитав Олешу, Вы, несомненно, со мной согласитесь, что в истории махровой художественной культуры он сыграл не меньшую, может быть, даже большую роль, чем Сергей Михалков». (2 февр. 1968 г.).

Моя – иная – позиция оставалась прежней. Думаю, что именно это заставило написать Аркадия Викторовича через две недели после моей защиты в его последнем перед отъездом за рубеж письме из Москвы ко мне, что он испытывает «радость за то, что не плыву по чужому течению». (1 апреля 1968 г.).

Перечитывая письма Аркадия Викторовича, вспоминаешь справедливость слов М. Чудаковой, которой запомнилась «жёсткость его суждений и мягкость его дружеского общения» (Так ярый ток, оледенев… Предисловие к книге А. Белинкова «Сдача и гибель советского интеллигента…» // М., 1991. С. 17).

Вторая половина 1960-х годов, в которые А. В. Белинков помогал мне и другим своим младшим коллегам, не были спокойными для его семьи. Ирина Уварова-Даниэль написала в «Новом русском слове»: «…когда арестовали Даниэля и Синявского, Наташа (Белинкова) сказала мне: мы не живём больше. Мы ждём ареста» (НРС. 2000. 19–20 августа). Суд над Ю. Даниэлем и А. Синявским проходил с 9 по 13 февраля 1966 года. И можно догадываться, какое внутреннее напряжение и беспокойство испытывал тогда Аркадий Викторович. Несмотря на это, он не прекращал активно работать. Кроме подготовки