Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

никогда не был проверен, но это единственное, что ещё может оправдать моё существование на этом свете»; «если бы я знал с точки зрения редактора <…>, что у меня получается»… Когда дочь Валентина сообщила, что его прозу в Харькове читают с восхищением, он не очень-то поверил: «Украинцы всегда были склонны к некоторой сентиментальности», – писал он в ответ, объясняя эти похвальные отзывы «национальной спецификой вкусов» (письмо от 29 июня 1966 года).

Варлам Шаламов, который к тому времени получил некоторое общественное признание, впадает в снисходительный, менторский тон, когда Демидов обращается к нему за советом. И это справедливо возмущает Георгия Георгиевича, который не столько отдавал себе отчёт в своих литературных способностях, сколько их недооценивал: «…С кем ты меня спутал, Варлам? Признаюсь, я не люблю ироничного тона, основанного на чувстве превосходства. Превосходство в понимании тонкостей литературного ремесла у тебя надо мной, несомненно, существует, но ведь это вовсе и не моё ремесло. Надо удивляться <…> тому, что вообще что-то получается. И это «что-то», быть может, переживёт меня и послужит сырьём для тех, кто будет счастливее и талантливее меня» (из письма писателя к В. Шаламову от 27 июня 1965 года). При встрече в Москве они подчас спорили до крика, до взаимных резкостей (дочь Демидова была тому свидетельницей), о том, как надо писать: у каждого было своё, несхожее с другим представление.

Между тем Демидов с его удивительной энергией, с его неодолимой потребностью выразить себя в слове, стремительно проходил школу литературного ученичества. Как правило, его не удовлетворял первый вариант написанного, и тогда он возвращался к вещи ещё и ещё раз. Под большинством из его рукописей стоят две, три, а иногда и четыре даты. Из ранних вещей Демидова, по сути, лишь одна – «Оранжевый абажур» – носит следы незавершённости, некоторой формальной «недотянутости», несмотря на три авторские редакции. Может быть, это случилось оттого, что повесть очень личная, в ней речь идёт о потрясении героя, внезапно подвергнутого аресту, о страшных подробностях следствия над ним, и Демидов, когда писал «Оранжевый абажур», не был ещё вооружён той долей отчуждения, которая необходима литератору, когда он строит вещь на материале собственной биографии.

Но работоспособность и настойчивость Демидова-писателя поразительны. Его подгоняло, подхлёстывало чувство уходящего, убегающего времени: «На вес золота ценю время». «А главное, я же знаю, что от настоящей старости со всеми её инфарктами, инсультами и прочей мерзостью меня отделяет совершенно ничтожное отстояние, этакая тоненькая стеночка, которая вот-вот прорвется» (5 февраля 1963 года).

На заводе Георгий Демидов старается освободиться от какого бы то ни было служебного продвижения, он стремится к «антикарьере», чтобы максимально высвободить время для сочинительства. Он спешит писать, писать, писать, не тратя энергию на «пробивание» своих вещей в печати, не веря в то, что это вообще возможно. Гора рукописей растет.

Быстро мелькнувшая «оттепель», которую Шолохов назвал «слякотью», только поманила призраком либерализма. Начался откат к прежним свирепо-цензурным временам. КГБ не дремал. К Демидову пожаловал «литературовед в штатском», пожелавший подробно ознакомиться с рукописями писателя. Демидов предоставил ему такую возможность. Сотрудник могучих органов нашёл демидовскую прозу талантливой. Он обещал Демидову и публикацию его произведений, и членство в Союзе писателей, если… тот откажется от своей «несвоевременной» тематики. Демидов решительно отверг такую «помощь». Тогда в «воспитательных» целях последовала гнусная инсценировка «свободного обсуждения» рукописей Демидова в местном литературном объединении с участием зампредседателя Правления Союза писателей КОМИ АССР т. Мкушева. Лицемерную и трусливую комедию «обсуждения» его произведений Георгий Демидов с яростным презрением описал в письме от 26 февраля 1965 года к Вере Александровне Вылегжаниной, жившей тогда в г. Кировске: «…Правильно унюхав направление ветра, местные писатели меня громили. Зачитывались <…> отдельные фразы из повестей с глумливыми замечаниями, что, такой-де язык, не был бы пропущен литредактором местной газетки. За мной отрицалась малейшая способность к композиции, к обработке литературной детали. За сюжетами отрицался всякий интерес.

Председатель ухтинского объединения Н. Володарский, испугавшись, что высказанная им в своё время высокая оценка «Фане Квас» бросает тень на его благонадёжность, каялся и отрекался от этого мнения. Теперь, видите ли, он осознал, что произведение серое, ненужное и даже вредное. Затем он начал приводить примеры моей неспособности к литературной композиции из «Абажура», глумясь и шутовствуя. Когда его спросили, до какого места он прочел эту повесть, критик признался, что до 30-ой страницы только накануне и в гриппозном состоянии. Словом, это был продолжавшийся 5 часов беспредельно тягостный шабаш настолько фантастической мерзости, что, если её описать, не прибегая ни к малейшему её усилению или сгущению, то автор рискует быть обвинённым в преувеличении и даже неправдоподобии. У меня непреходящее ощущение, что я побывал в какой-то клоаке. Нет даже злости на этих людей. Что-то вроде брезгливой жалости и омерзения. Заметь, что это не времена Ежова. Им ничего не угрожает. Сработал механизм «холопьего недуга». Усердие получилось даже не по разуму.

Никак не могу оправиться физически и душевно. Жду, пока исчезнет мерзкий осадок. Мне стыдно за своих современников и сограждан».

Несмотря на явное сопротивление системы его литературным занятиям, Георгий Демидов продолжал писать. Отсылая рукописи своих новых рассказов и повестей дочери, просил их беречь. Многие его вещи уже ходили по стране в рукописях в «самиздате», часто читатели принимали их за солженицынские. Сам Демидов не переснимал рукописи на микропленки, не закапывал их в землю, а хранил совершенно открыто. Когда ему предложили издать их за рубежом, категорически отказался: он писал для своих сограждан, не подозревая впрочем, что изданное «за бугром» со временем вернулось бы в его страну. Однако в предчувствии недоброго, писатель сделал машинописное собрание своих сочинений в пяти экземплярах – больше не брала машинка – переплёл их и разослал по почте по пяти адресам. Но Демидов был наивным конспиратором. Когда в годы «застоя», раздражённое демидовским чувством независимости, КГБ решил покончить с писателем Демидовым, он в один и тот же день одновременно произвёл обыски во всех пяти городах и на квартире Демидова. Нет, на этот раз Георгия Георгиевича не арестовали. Арестовали и унесли рукописи писателя Демидова, все его беловики и черновики до последнего листка! Более пяти тысяч машинописных страниц! Демидову было в тот момент 72 года. Он прожил ещё шесть с половиной лет, но так и не смог оправиться от этого удара.

После смерти Демидова его дочь Валентина Георгиевна не перестаёт беспокоиться о судьбе отцовских рукописей. Недаром он писал ей после возвращения из лагеря: «Я рад, что обретаю в твоём лице не просто