Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

символично сменяются стремлением героя овладеть не орудием искусства, а самим тайным языком искусства. Но Сергей погиб, «расшиб о камни деревянное тело», когда посягнул на познание тайны языка изображений, когда услышал, как говорит скульптура царя Ивана. Того самого, для которого в былые времена была изготовлена волшебная шкатулка. Своим открытием Сергей не успевает поделиться с людьми: он уже не может вернуться к ним.

Сюжетными поворотами новеллы Каверин стремился провести мысль о драматической сущности творческого сознания, о высокой жертвенности, присущей природе подлинного художника, человека искусства. Подтверждение такому прочтению рассказа находим у М. Горького, который писал: «"Столяры" чудесно начаты, но поиски чудотворного рубанка деревянным человеком иногда принимают характер аллегории, а ведь это – очень серьёзная драма тысяч людей и даже символическая драма».[555]

Выяснение сущностных свойств творчества, вопрос о роли и назначении искусства, проблема взаимоотношений творческой личности с современностью станет одной из ведущих в последующих произведениях писателя («Художник неизвестен», 1929–1931; «Косой дождь», 1962; «Перед зеркалом», 1971), но важно, что уже в своей ранней новелле, пусть в довольно условных образах, писатель утверждает мысль о ценности творческого содружества людей науки и искусства, мысль о необходимости стремиться к совершенству, к мастерству. Правда, Каверин здесь ещё не затрагивает вопроса о направленности таланта, о жизненной и социальной наполненности творений искусства и науки. Главный акцент поставлен на идее виртуозного овладения профессиональным мастерством, его тайнами, его языком.

В новелле «Пурпурный палимпсест» (палимпсест – рукопись на пергаменте поверх смытого или соскобленного текста – И. П.) авторская мысль о родственности мастеров своего дела и людей науки выражена ещё более обнажённо, чем в «Столярах». По чьей-то воле учёный Генрих Вурст и переплётчик Кранцер меняются ролями. Мастер переплётного дела оказывается в доме Вурста, а Вурст – в мастерской Кранцера. Но ни один из них даже не замечает происшедшей перемены, так как переплётных дел мастер Кранцер «очень любит учёные занятия» (С. 123), а учёный Вурст с восхищением относится к искусству переплётчика, называет его «чудесным ремеслом» и даже готов стать «вторым переплётчиком в Штравальде» (С. 113).

Вчитываясь в полустёртые буквы древнего свитка, Вурст неожиданно обнаруживает два текста с обеих сторон пергамента. Оказывается, что один текст написан

горшечником Ицхоком, который днём обрабатывал чёрную и белую глину, а по ночам читал священные свитки и тайно занимался переплётным делом. Другой текст написан писцом Моисеем ибн Бута. Это искусный писец-художник: «Чудесны буквы и слова, и строки мои. Киноварью вывожу я их и медным цветом. Вот буква Элиф – как стройный юноша она…» (С. 118). Однако этот писец царя Иудеи любит и знает не только каллиграфию, он владеет ремеслом горшечника: «Что же постыдного в том, что делаю я сосуды из глины, если руки мои тянутся к ней? Разве Иегова наложил запрет на ремесло горшечника?..» (С. 121). Люди седой древности, чьи судьбы поведал учёному палимпсест, сочетали страсть к искусству и науке со страстью к ремёслам. Вот почему расшифрованное содержание столь близко по духу Вурсту, в котором сочетается любовь к учёным занятиям с любовью к ремеслу переплётчика: «Странный текст, – сказал учёный, – Мне кажется, что он написан мною» (С. 122).

Чтобы утвердить идею нерасторжимости ремесла (на уровне искусства) и науки, В. Каверин, пользуясь художественными законами сказочной фантастики, в новелле «Пурпурный палимпсест» сливает переплётчика Кранцера и учёного Вурста в одну личность. Учёный становится новой тенью переплётчика Кранцера:

«– Одну минуту, сказал Гаусс (Вурсту), – сударь, подойдите к нему. Займите место его тени.

… – Вы слышите меня, сударь? – повторил Гаусс, – Где он? Переплётчик Кранцер. Вы видите его? Или новая тень нравится вам не меньше прежней?

– Я тоже утомлён, – сказал Кранцер… И он уселся в кресле и закрыл глаза. А тень его забилась в обивку кресла» (С. 124).

Всем событиям в новелле писатель даёт, на первый взгляд, мистическое объяснение. Некто – с горбатым носом и в широком плаще – постоянно вмешивается в события. Это он заставляет меняться ролями Вурста и Кранцера, он предстаёт под видом подмастерья Шпигеля, он, но уже как магистрант Гаусс, приносит старинный свиток Вурсту, он может оторвать тень от человека или превратить человека в тень, сам стать тенью. Что же это за таинственный некто? За ним, конечно, угадывается литературный образ Мефистофеля, который ведёт свою родословную с XVI века. Ведь Каверин разворачивает действие в условной средневековой Германии. Однако, если по давней литературной традиции Мефистофель – это могущественный бес – посредник, которому Фауст продал свою душу, то в новелле В. Каверина – это всего лишь карнавальный чёрт, выполняющий рабочую роль достаточно прозрачной авторской маски. Ирония до конца совлекает покров таинственности с «хромого» в широком плаще, когда он в новелле порой проговаривается словами автора:

«– Я пишу о старике философе? Я пишу о старике переплётчике?» (С. 114).

Таким образом, и в новелле «Пурпурный палимпсест» нет ирреального объяснения событий, образ дьявола используется лишь как приём, помогающий созданию фантастического сюжета.

С подобным образом мы встречается и в новелле В. Каверина «Хроника города Лейпцига за 18.. год». Здесь он назван Незнакомцем, но в нём легко узнаётся Мефистофель, каким его изобразил скульптор М. Антокольский: «Незнакомец как бы пронзил его всем своим видом, заострённостью тела и лица и необыкновенной угловатостью движений» (С. 96). У него «острая бородка», «худые лопатки под чёрным фраком», он смеётся «пронзительно и хрипло». Во время ночного разговора Незнакомец «вскочил на спинку кресла, схватив подбородок рукой и острым локтем опёршись на колено» (С. 96). Незнакомец, «подобно Мефистофелю», предлагает студенту Бронгольму сделку. Содержание этой сделки – весёлое ироническое переосмысление мефистофельского договора с Фаустом. Студент Бронгольм отдаёт своё «доброкачественное молчание», получая взамен любовь белокурой Гретхен, дочери профессора, верного последователя Иммануила Канта.

Однако, если в «Пурпурном палимпсесте» появлению чёрта предшествовала хоть какая-то атмосфера необычности (выл и свистел ветер, деревья покорно склоняли свои вершины, у Вурста кружилась голова и пр.), то в «Хронике…» нет даже этого. Здесь ироническая приземлённость обстоятельств, нарочито стремящаяся подчеркнуть отсутствие мистического и чудесного. Незнакомец говорит: «Разрешите только заметить вам, что вот с помощью этих клещей и этой баночки клея (тут он извлёк указанные предметы из заднего кармана фрака) вы сумеете вытянуть ваше молчанье и заклеить его в любой конверт среднего формата или лучше продолговатой формы. Ну, вот хотя бы из числа тех, что я вижу сейчас на вашем столе» (С. 99). Серьёзность сделки, что произошла между дьяволом и студентом, по воле Незнакомца в «чёрном фраке», снижается интонацией рассказчика, представляющего всё, что произошло в