Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

идеальное воплощение материнской сущности. Другая линия судьбы Варвары Михайловны, её новая жизнь, её вторая семья не могли вписаться в роман о семейном укладе, о незабываемых семейных устоях – о тех вечных ценностях, которые, по мысли писателя, противостоят войнам, переворотам, людским страданиям и смерти.

В позднем романе Варвары Михайловны, в её нежелании подавить своё чувство, отказаться от него ради детей, выразилась независимость этой неординарной натуры, жаждавшей полноты женского осуществления. В её характере преобладала витальность, дававшая ей силы и на неослабную опеку детей, и на участие в их судьбах, и на службу в Фребелевском обществе, где она была казначеем, и на новый взлёт чувств, на новую страницу личной жизни.

При этом верность материнскому долгу неизменно сохранялась. О глубине материнского чувства Варвары Михайловны (равно как и о культуре выражения этого чувства) свидетельствует уникальный документ, недавно найденный в отделе рукописей Центральной научной библиотеки им. В. И. Вернадского научным сотрудником музея М.А. Булгакова Татьяной Рогозовской. Это письмо Варвары Михайловны к другу семьи и последнему ректору Киевской духовной академии Василию, епископу Каневскому.[536] Оно написано в трагическую минуту тяжёлой болезни Варвары Михайловны, когда она, не надеясь на выздоровление, прощалась с жизнью. Это письмо – свидетельство неоспоримой духовной значительности, талантливости его автора. Оно позволяет нам «услышать» живой голос Варвары Михайловны:

12. III. 1909

В. M. Булгакова – епископу Василию (Д. И. Богдашевскому)

Преосвященный Владыка!

Всё чаще повторяющиеся мои сердечные припадки заставляют меня подумать о возможности внезапной кончины моей, каковые случаи уже были с моими братьями.

Всё дорогое, что осталось мне в жизни, что привязывает меня к ней, – это мои дети. И мысль, что преждевременная кончина моя не даст мне выполнить мой земной долг перед ними, что они останутся круглыми сиротами в том возрасте, когда не в состоянии ещё будут обеспечивать себе заработок, чтобы существовать, глубоко печалит и волнует меня. В бессонные ночи, когда сердечные припадки не давали мне заснуть, моё беспокойство было обращено на детей моих – и мысль моя обратилась к Вам, Преосвященный Владыка, как к человеку', который захочет и сможет помочь моим детям. Вспоминая Ваши дружеские чувства к покойному мужу моему и ко мне лично, я не сомневаюсь, что Вы откликнетесь своим добрым сердцем на мою предсмертную мольбу.

Прошу вас и умоляю, в случае моей кончины, возбудить перед Святейшим Синодом ходатайство о продлении пенсии после совершеннолетия их двум моим сыновьям – Николаю и Ивану, – а также дочери Елене, до полного окончания ими высшего учебного заведения. И если мои старшие дочери при моей кончине не будут замужем, то просить Святейший Синод оставить за ними право на получение той части пенсии, которая причиталась при моей жизни на мою долю.

Преосвященный Владыка!

Сами, по своему усмотрению, сделайте, что возможно, чтобы бедные дети мои, лишённые покровительства родителей своих, не испытывали тяжести гнёта материальной необеспеченности. А также не оставьте их и своим духовным покровительством.

Призываю благословение Божье на Вас и да хранит Вас всевышний Создатель! И сама прошу молитв Ваших о упокоении грешной души моей!

В. Булгакова.

Булгаков был непримирим к И. П. Воскресенскому в 1911 году, но спустя несколько лет, после возвращения Михаила с Тасей (домашнее имя Татьяны Лаппа) из села Никольского в Киев, именно доктор Воскресенский помогает Михаилу освободиться от страшной зависимости от морфия.[537]

По иронии судьбы в своём третьем браке с Еленой Сергеевной сам Михаил Афанасьевич окажется в семейной роли, близкой к роли Воскресенского.

Почему личные (даже, пожалуй, интимные) обстоятельства важны для изучающих наследие Булгакова? Потому, что всё его творчество автобиографично, потому, что в его прозе и драматургии переплетены реальные персонажи и обстоятельства с вымышленными. Так, например, в поисках женских прототипов романа «Белая гвардия» исследователи не случайно обращаются к образам сестёр писателя. Одни считают, что в образе Елены Турбиной писатель вывел Варю, другие, что этот образ синтезировал черты двух сестёр – Варвары и Веры.

Прототипом Маргариты в романе «Мастер и Маргарита» почти все булгаковеды называют Елену Сергеевну Булгакову, третью жену писателя, чему она немало способствовала сама. Об этом очень убедительно рассказывает А. Вулис:

«Автобиографизм романа Елена Сергеевна считала чем-то само собой разумеющимся, почти непроизвольно рассуждала об истории Мастера и Маргариты как о метафорической версии своей собственной – и булгаковской – судьбы. <…> Многие лирические подробности романа – первая встреча Мастера и Маргариты, их мечта о вечном покое, не говоря уже о самой любви великой, запретной, победной, – являлись для Елены Сергеевны поэтической и одновременно репортажно-дневниковой записью того, что было на самом деле».[538]

Хочется заметить, что творческие «ходы» художников (тем более таких талантливых, как Михаил Булгаков) – сложны, неоднозначны, и менее всего напоминают репортажно-дневниковые записи. Нет ли в глубине колдовского образа прекрасной Маргариты того «гена», того зерна, которое было заронено образом матери писателя? Ведь Елена Сергеевна своей женской судьбой распорядилась с той же независимостью, какая была присуща Варваре Михайловне.

…Мы описали реальные «осколки» киевской жизни семьи Булгаковых. Эти фрагменты не складываются в цельную картину, но они не должны кануть в безвестность, пропасть бесследно.

Выражаю благодарность научным сотрудникам музея М.А. Булгакова (особенно Свершковой Л. И.) за помощь в работе над статьёй.

И. Панченко выступила с докладом «Свидетельства киевского периода жизни Михаила Булгакова» в ходе булгаковских чтений, которые прошли в Киеве в доме-музее М. А. Булгакова в сентябре 1996 г.

Статья И. Панченко «Свидетельства киевского периода жизни Михаила Булгакова» (по материалам доклада) опубликована в альманахе «Побережье» (1998. № 7. С. 165–175).

Образный мир раннего Вениамина Каверина

О новеллах «Пятый странник», «Столяры», «Пурпурный палимпсест», «Хроника города Лейпцига за 18.. год» и других, которые открывают творчество Вениамина Каверина, писали не раз. Не отказывая писателю в изобретательности и таланте, критики 1920-1930-х годов, с присущей тому времени полемической несдержанностью, заявляли, что для них каверинские герои не боле, чем «глиняные марионетки», а сам автор – «пуппенмейстер», приводящий «в действие весь этот заводной миражный мир глиняных человечков, картонных страстей, где всё – в ловкости рук и быстроте режиссёрских пальцев».[539] По мнению Е. Северина, первая книга В. Каверина «Мастера и подмастерья» (1923) представляет собой собрание более или менее удачных анекдотов».[540] С точки зрения И. Виноградова, ранние каверинские новеллы явились лишь образцом «претенциозного штукарства».[541] Эти суждения ещё не самые категоричные. Находились и такие критики, которые прочли рассказы Каверина как «хронику жёлтого дома», как «горячечный бред декадента»