100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича - Густав Александрович Богуславский

44-го пришла она сюда, своими руками приводила в порядок фонд, возвращенный из эвакуации. «Россика» стала ее главным домом, главным смыслом жизни. То, как она знала свой фонд, каждую его книгу и альбом, как она заботилась о нем и то, как она доброжелательно помогала каждому исследователю, как радовалась тому, что потребовалась книга из «Россики» – поразительно. Впрочем, таков стиль всех, кто работал с этой коллекцией с момента ее создания.

А интерес к уникальной коллекции, составляющей одну из величайших культурных достопримечательностей нашего города, растет. Об этом свидетельствуют и четыре выпуска фундаментального библиографического указателя, изданного в 1882–1893 годы и содержащего обширный библиографический материал по истории России, заключенный в «Россике».

Работа здесь требует не только аккуратности, дотошности хозяйской рачительности и строгости. И не просто любви к книге. Она требует поистине энциклопедической образованности и высочайшего профессионализма. Требования высоки – но неизмеримо выше счастье хранить и изучать то культурное сокровище, научный потенциал и международное, а не только национальное, значение которого поистине неизмеримы. Сокровище, имя которому – «Россика».

Казнь декабристов

Это происходит по восхождении солнца и в отдаленной части города, – следовательно, зрителей не могло быть много. Несмотря на то, в этот день жители Петербурга исполнились ужаса и печали…

Из «Записок» Ф. Вигеля

Это была одна из самых трагических страниц в истории Петербурга – хотя в этот день не пролилось ни капли крови. Всего 612 дней отделяли ее от пережитого городом страшного наводнения. 64 года не видел Петербург публичных казней. Период без казней прервался мрачной драмой, произошедшей ранним утром 13 июля 1826 года на площади у Кронверка, против петербургской крепостной «твердыни».

Событие это оставило глубокий след и в памяти горожан, и в памяти самой власти. 14 декабря 1825 года было первым днем царствования «неожиданно возведенного на престол Николая» (так писал его племянник, выдающийся русский историк великий князь Николай Михайлович). Расправа над декабристами, дворянами-революционерами, осмелившимися выступить против всевластия своего класса, мыслилась Николаю I способом не только примерно наказать преступных вольнодумцев, но и избавиться от тяжелейшей психологической травмы. Напрасно…

Непосредственно о казни не осталось никаких документов. Сохранилось лишь несколько записанных позднее рассказов очевидцев: протоиерея Петра Мысловского, ему пришлось «напутствовать» приговоренных к смерти; солдата Павловского лейб-гвардии полка, сопровождавшего осужденных к месту казни; начальника Кронверка Беркопфа и некоторых других. Во многих деталях рассказы эти расходятся, но цельную картину драмы воссоздают. И она заслуживает того, чтобы ее подробно изложить.

То, что в центре столицы 14 декабря мы привыкли называть «восстанием декабристов» – хотя это было не восстание, а скорее стихийное, неподготовленное, спровоцированное неожиданной политической ситуацией выступление нескольких десятков офицеров столичного гарнизона (в основном гвардейских полков), которые вывели из казарм на Сенатскую площадь несколько сотен подчинившихся приказу своих начальников, но ничего не понимавших в происходящем рядовых солдат. Напомним, что из более чем полутысячи привлеченных к следствию приговоры вынесли лишь 120 участникам этого выступления.

Розыск и аресты участников событий на Сенатской площади начались сразу после того, как над притихшим, замершим городом спустились сумерки одного из самых коротких в году декабрьского дня. На улицах и набережных горели костры, на льду Невы среди кровавых пятен лежали тела убитых гвардейцев Финляндского полка, так и не успевших перебежать на Васильевский остров к своим казармам. Военные патрули рыскали по домам, искали спрятавшихся «мятежников».

Тем же вечером в одной из комнат второго этажа Зимнего дворца, выходящих окнами на Адмиралтейство, Николай I, провозглашенный императором России за 12 часов до того, лично начал первые допросы, после которых арестованных перевозили через Неву в крепость, где размещали в одиночных казематах мрачного и таинственного одноэтажного застенка, именовавшегося Алексеевским равелином. Здесь и провели они следующие семь месяцев.

Началась кропотливая работа специально созданой Следственной комиссии во главе с военным министром Татищевым; о ней великий князь Николай Михайлович отзывался так: «Если всмотреться в список лиц, то поражаешься ничтожности этих избранников царского доверия»… (Об истории этой Комиссии и о ходе следствия блестяще рассказал Булат Окуджава в повести «Бедный Авросимов».)

Царским манифестом 1 июня 1826 года был учрежден Верховный уголовный суд над участниками выступления на Сенатской площади и в Черниговском полку. Генералы Чернышев, Левашев, Потапов и Павел Голенищев-Кутузов, «известные своим бессердечием и подобострастием», престарелый ханжа князь Голицын и молодой карьерный чиновник Дмитрий Блудов, отличавшийся «либерализмом на словах и трусостью на деле» (здесь и далее в кавычки взяты характеристики, данные этим лицам великим князем Николаем Михайловичем), были включены в состав Уголовного суда. Другие его члены – графы Кутайсов, Строганов, Комаровский, Толстой и Энгель, равно как и Кушников и Баранов, выслуживаясь, «давно уже расстались со своим юношеским либерализмом… и не отличались ни умом, ни высокими качествами души». Михаил Сперанский от участия в суде фактически устранился, граф Александр Бенкедорф был слишком занят подготовкой к началу работы учрежденного указом 3 июля – за десять дней до казни декабристов – печально знаменитого Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Единственным членом суда, кто «внушал доверие по рыцарскому благородству характера», был Илларион Васильчиков.

В середине июня и в первых числах июля второстепенных участников декабрьских событий в дисциплинарном порядке наказали переводом в армейские полки на юг страны. 376 нижних чинов лейб-гвардии Московского полка, выходивших на Сенатскую площадь, еще в конце декабря перевели в армейские части, а полк в целом простили, и ему возвратили знамя.

Верховный уголовный суд рассмотрел дела по обвинению 121 человека – и лишь одного оставил без приговора. Остальных разделили «по степени вины их» на 11 разрядов. Из них приговоренные по первому (31 человек) подлежали смертной казни, по второму (17 человек) – преданию «политической смерти» с лишением титулов, чинов, наград, по третьему-седьмому разрядам (40 человек) – приговаривались к каторжным работам на разные сроки (от «вечной» каторги до 4 лет), по восьмому и девятому разряду (18 человек) – к ссылке, по последним и десятому-одиннадцатому разрядам (9 человек) – к отправке в солдаты.

«Вне разрядов» оказались пятеро приговоренных к четвертованию. Пять российских дворян, пять русских офицеров. 33-летний полковник, командир Вятского пехотного полка Павел Пестель (он был лютеранского вероисповедания), 30-летний подполковник Черниговского полка Сергей Муравьев-Апостол, 26-летний подпоручик Полтавского полка Михаил Бестужев-Рюмин и два отставных: 31-летний поручик Кондратий Рылеев и 29-летний Пётр Каховский. (Уже после казни, ознакомившись с рукописями Рылеева, Николай I напишет Бенкендорфу: «Я жалею, что не знал, что Рылеев – талантливый поэт. Мы еще не достаточно богаты талантами, чтобы терять их»…)

10 июля приговор доставили царю, находившемуся в Царском Селе, и он утвердил его – снизив меры наказания на одну ступень: вместо чудовищного четвертования – повешение, приговоренных к смертной казни – к «политической