Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

жалко до слез. Именно потому, что я чувствую прелесть его мысли, мне не хочется видеть их замарашками <?>, когда это органически не необходимо. Гулять я не ходил. Да и делал-то толкового мало. Юр. показывал Евреинову рисунки. Странно. Евр<еинов> показался мне очень артистичным и недалеким, импровизатор, каботэн, богема, стиля Судейкина, Григорьева, Радакова, а не корректных исследователей. Заплата. Но безвкусен и в конце концов, при всей хитрости и фасонах, не умен и даже не культурен. Он ничего не знает или знает вроде Кельсона.

30 р.

21 (чтв.)

Холодно и ветрено. Брился и стригся. Немного переводил. Лучше, чем ничего24. Рано пришел Введ<енский>. Юр. еще спал. Обедали окрошку и пироги. Потом они гуляли. Я дремал что-то. Вернулись оба. Дмитриев был. Прост и мил, хотя и озабочен делами и женитьбой. Сторицын. Оказывается, «Гол<?> моя» напечатана. Посидел, поболтал. Юр. пошел в кино. Я в сумерках гулял, мечтал. Дома ничего сидели. Но тяжко что-то мне.

22 (птн.)

Вижу странные и неприятные сны, бездействую, мечтаю, скучаю, гуляю и все мне до смерти надоело. Это главное. Планы, мечты, прогулки, бездействие, безденежье, все. Перспективы на минуту появляющиеся такого короткого дыханья, что сейчас же исчезают. Даже чтение, даже любовь спят. И переход ко сну, усталость тела или легкое опьянение чаем – лучшее, что есть. Дождь. Играл, когда появился Фролов. Я сержусь почему-то на такие появления. Мрачен, ждет от Юр. денег. Обедал. Юр. вышел. О. Н. не приехала еще. Рано пили чай, и Юр. побрел в Озерки под ненадежным небом. Вышел и я. Лавки еще открыты, мелкий дождь. Ходил далеко. Где-то играют в футбол – неважно, хотя есть и ничего фигуры. Рано пришел. Читал. Без нас была О. Н. Юр., конечно, разъехался, возвращался на траме и опять побежал с ключом. Вернулся поздно.

23 (суббота)

Ветер. Прохладно. Денег нет. И Сторицын не приносил. Зашел к Радлову. Сидит Николай и Зуб<овская?> дама. Юр. пошел куда-то ворожить. Зашла О. Н. Забавные трагедии. Была у Евреин<овых> и Трауберга. В «Октябрину» ее приняли25. Нат<алья> Ник<олаевна> застала Иду с Колмаковым голых у себя в кровати. Поднялся ужасный мордобой и матерщина, в результате чего Ида с юношей скрылись. Евреиновы умоляют О. Н. «утешить» сестру, намекая на практические выгоды. Но все это так систематически и «театр для себя»26, что даже противно. Людмила тоже что-то не по поступкам поступает. У меня болела голова. Дождь пошел. Юр. отправился за туфлями О. Н. Я сидел с нею в сумерках. Что бы меня оживило? Влюбленность? Страсть? Обладание? неужели и они требуют разнообразия? Юр. пришел рано. Рано лег, мил был. Только бы завтра проходило. Как Юр. много пишет. Но все disiecta, disiecta membra![61] чего-то поистине великого.

24 (воскресенье)

Печальное житье. Аппетита ни малейшего, даже не болен. Л<ев> Льв<ович> не пишет. Холодно. Юр. пишет. Юр. после обеда побежал к О. Н. Я спал, но сладко. Утром брился. Разговоры, как у детей, про котов, каком-то «братце» и т. д. Сидел там Петр Игнатьич из «Academi'и», он очень милый и привлекательный. Пришел Бор. Папаригопуло и Митрохин. Потом вдруг О. Н. в какой-то ажитации, с телефонами, съемкой; с Евреиновыми вчера ничего не вышло, хотя и выставили мадеру, но Наталья не пришла. Опять побежали куда-то. Поплелся к этому идиоту. Юр., конечно, надул и сидел и там, видел, ел красносмородиновый компот. Дождь пошел. Юр. бегал, конечно, с О. Н. и заходил к ней еще. Дадут ли завтра денег, а то зарез.

25 (понед.)

Дождь прошел, но темно и холодно. Понедельник. Как пройдет вся неделя. Переводил. Пошел к Горлину. Рано еще. Ходил по Невскому. Заболела голова от голода. Видел Голлербаха. Азов утешителен как толстый человек. Голова болела. Наконец получил. Дома нервился. Не обедали. Юр. ушел. Заснул для головы. Пришел Введенский, Дмитриев и Зотов. Потом О. Н. Вышли вместе. Походили. Купили винца и вернулись. Было мило, но Юр. пропал, провожая. Евреинов расспрашивал у О. Н. о Льве Львовиче. Да, получил благоприятное письмо от Лежнева27. Сторицын так и не показы-вался, паршивец.

30 <р.>

26 (вторн.)

Деньги истрачены начисто. Ходил на почту и брился. Потом с О. Н. выходил. Он все чудил насчет лоровского кредита, но мне любезно-насмешливо отказали. Солнце сегодня. Я две недели не получал писем от Льва Львовича. Приходил Крыжицкий. Писать, но денег еще нет. Юр. хотел продать татарам кушетку и стол. Встряла Эмма и купили Черномордики. Господи, как мне скучно. Опять гулял. Скоро будет темно и гулять-то. Скоро начну приходить в ужас от финов28.

5 р.

27 (среда)

Ясно, как в ноябре. Солнце припекает приятно бок, который болит. Скучаю, сплю и ничего не делаю. Юр. колдовал чего-то. Послал письмо Струв<е>, но тот сам обнищал. Пришли Введенский с товарищем29. Юр. выскакивал за медом. Опять ушел. Печально гулял. Чудесный вечер, ясный и не слишком холодно. Скучно мне до смерти и страшно. И ленюсь, как последняя бездарь. А что было бы, если бы Л<ев> Льв<ович> был бы уже здесь. О, конечно, конечно, несмотря на все дела и невзгоды, хорошо, хотя он и не сидел бы, пожалуй, со мною. Неужели я могу кому-то еще давать аппетит и силу жизни, сам совершенно лишенный этого?

28 (чтв.)

Тепло, почти жарко. Праздник. Ходил к Сторицыну. Пьет чай. На полу виноград, томаты. Врет чего-то. Конечно, истратил. Но что я к нему привязался. Это дело надо бросить, и его не будет существовать. Болтал чего-то про 8 часов. Побрел к Кроленко. Какая чудная погода. Конечно нет. Рано уходит, поздно приходит. Но погода – объяденье! Мамаша чего-то состряпала. Вышел позвонить в «Academi'ю». Трауберг все передал Крыжицкому. Экскузович начал выходить. Ан<не> Дм<итриевне> лучше. Взял 3 «Брео». Но заболела голова. Фролов явился с тарелками. Пошли на продажу. Рано пили чай и поехал на дачу. Фролов опять пришел. Пил чай. Конечно, никакого Сторицына, никаких денег. Гулял немного. Уже осень. Скоро наденут пальто и будут похожи на женщин, без разделяющихся до самого верха ног. Но лень, мечтанья и глубокая апатия меня изводят. Все притупилось. О<т> Л<ьва> Льв<овича> больше 2 недель нет писем.

1.50 <р.>

29 (пятница)

Какой ужасный день. Не в том, что денег нет, а тем, что вместо занятий надо все чего-то придумывать, бегать, гонтошиться, а Юр., мамаша и Файка только демонстрир<уют> нищету по моей вине. Утром ходил бриться, опять сидел приказ<чик> из «Academi'и», теперь занят спекуляциями. Фам<илия> его Сиркилло-Стасевич. Позвал его к