Выжить и Заработать - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Если Гость вежливо говорит «Не бойся, больно не будет» — пускать нельзя. Иначе СМЕРТЬ.

К одиннадцати вечера я опустил рольставни, проверил засовы и уселся за терминал с кружкой крепкого чая.

Думы мои были тяжкие, как ящик тушёнки, который тащишь на пятый этаж без лифта.

Попробовать к следующей встрече показать Многозубке перстень Расколотой Госпожи, мой главный защитный аргумент? Можно, но… Что я буду делать, если это ее не напугает, а только разъярит?

Хороший логист должен просчитать все возможные пути.

На прилавке передо мной стояла банка с Толиком, развёрнутая лицом ко мне. Рядом, под прилавком, в Нижнем ящике, ждала своего часа тёмная бутылка. Я её убрал туда от греха, но неведомым образом чувствовал сквозь сталь, как она там лежит. Терпеливо. Как мина с часовым механизмом, только без циферблата.

— Толян, — сказал я. — Давай ещё раз. Дамочка в алом пальто, глаза жёлтые, зубов полтинник, характер скверный. Точно не знаешь такую?

— Денчик, ну ты заладил. — Толик булькнул и попытался сплюнуть сквозь зубы. Слюна привычно стекла по стеклу изнутри. — Говорю ж, не наша это. Пришлая. У нас в районе таких фифочек отродясь не водилось. Наши бабы простые: подошла, в глаз дала, кошелёк забрала, ушла. А эта вся из себя, пальто, маникюрчик… Цаца пафосная из центра, сто пудов. Из этих, которые себе на тачки насасывают у богатых папиков.

— Она мне хребет выгрызть обещала. Позвонок за позвонком.

— Дак я тебе о чём и толкую? Типичная содержанка! — Толик авторитетно дёрнул бровями. — У них у всех запросы такие. Сначала шубу, потом квартиру на Патриках, а заканчивают твоим мужским хребтом. Знаю я эту породу, у меня кореш Витёк с такой замутил. Через месяц без гаража остался, без «девятки» и без двух зубов.

— Зубы-то причём?

— А он ей сказал, что она подорожала. Ну, в смысле, содержание её. Экономику включил, дурак. С бабами экономику включать нельзя, Денчик, запомни. С бабами только предоплата.

Я хмыкнул и отпил чайку. Совет был по-своему мудрый, но к моей ситуации не пришивался никаким боком. Моя проблема не подорожала, она оставила мне бутылку с ядом, две пачки денег и дедлайн.

И где-то в ночи к магазину уже шёл человек в зелёном плаще. Или не человек. С четырьмя пальцами на правой руке.

Шлеп.

Я замер с кружкой у рта.

Шлеп-шлеп.

Звук шёл от дальней стены, из угла, где тень от стеллажа с консервами лежала гуще всего. Мягкий такой звук, влажный. Как будто кто-то ладонью по кафелю в ванной хлопает.

Я медленно повернул голову.

По голубой облупившейся стене, от тёмного угла в мою сторону, проступали отпечатки. Ладони. Растопыренные пальцы. След за следом, свежие, чуть влажно блестящие в свете дежурной лампы. Появлялись они в ритме шагов: шлеп, отпечаток, шлеп, ещё отпечаток, на полметра ближе ко мне.

Сама стена была пустая. Никого. Только следы невидимых рук уверенно ползли через весь зал в сторону кассы, на высоте человеческого роста и выше, забирая к потолку.

Кто-то невидимый шёл ко мне по стене. Как Человек-паук, только с плохими намерениями и без франшизы.

Шлёп… Шлёп… Шлёп…

Секунды три я смотрел на это «шлеп-шлеп-шлеп». Но внутри даже страх не проснулся толком, устал за день, наверное. А вот холодная бытовая злость забурлила: одиннадцать сорок, до полуночи двадцать минут, а тут уже лезут к кассе без очереди.

Молча поставив кружку, я нагнулся под прилавок. Там, среди швабр народного ополчения, стояло ведро с разведённой белизной, я его с вечера приготовил полы мыть.

Полы подождут.

Прикинув траекторию по свежим отпечаткам, я взял упреждение на полметра, размахнулся и шарахнул всем ведром прямо туда, где по моим расчётам находилась эта невидимая радость.

Хлорная волна ушла в пустоту… И облепила фигуру.

Белизна повисла в воздухе, обрисовав тощий, неестественно длинный силуэт, распластанный по стене на четырёх конечностях. Руки как жерди, колени выгнуты назад, как у кузнечика, голова маленькая и вжатая в плечи. Худее Толикова алиби, честное слово.

А потом эта штука заорала.

Шипение и визг слились в один звук, от которого задребезжали бутылки на витрине. Фигура сорвалась со стены, грохнулась на пол и забилась в корчах, молотя конечностями по линолеуму. Там, где её касалась белизна, плоть, или что у неё было вместо плоти, пузырилась и расползалась серым дымом.

— Э-э-э! Мочи его, Денчик! — заорал Толик из банки, раскачиваясь так, что стекло звякало о прилавок. — В харю ему! В харю добавь!

Добавлять не потребовалось. Тварь выгнулась последний раз, истончилась, как догорающая бумага, и осыпалась. На полу осталась горстка серого пепла, живописно перемешанная с лужей белизны.

В зале снова стало тихо. Только холодильники гудели да Толик возбуждённо булькал.

Я вздохнул, сходил в хламовник за шваброй и совком и принялся наводить порядок.

— Человек-паук уже совсем не торт, — сказал я, сгоняя пепел в кучку. — Сборы упали, с Колобком конкуренцию не вытянул, вот и подрабатывает по ночам. Сначала Долину на квартиру развёл, теперь по ларькам промышляет.

— Ты лучше Колобка лишний раз не поминай, — подал голос Толик.

— Чего это?

— А вдруг следом за Челопуком прикатится? Может, в паре работают? — Толик уважительно повращал глазами. — Слышь, а он мне кого-то напоминает, кажись. Ну, этот, дохлый. На Шлёпу смахивает. Он по промзоне лазал, по стенам гаражей. Мы думали, он это… паркурщик. Или нарик. Или паркурщик-нарик, они щас все на два фронта. Тока Шлёпа невидимым не умел становиться. Но хэ-зэ, может просто не палился раньше?

— Шлёпа, значит. — Я смёл останки предполагаемого Шлёпы в совок. — И часто он к людям в гости по стенам ходил?

— Да не, он смирный был. Тихушник, тырил по мелочи. Куртку у меня спёр как-то с забора, гнида. — Толик помолчал и добавил с чувством: — Так что правильно ты его, Денчик. За куртку. Кожзам, между прочим, почти новый был.

— Считай, я отомстил за твой гардероб.

— Красава. С меня причитается. Капни пивка в честь победы, а?

— В честь победы у тебя рассол. Свежий, вчера менял.

— Жмот ты, Денчик. Хозяйственный, но жмот.

Пепел отправился в мусорное ведро, швабра прошлась по луже, и через пять минут о визите Шлёпы напоминал только запах хлорки, погуще обычного. Я устало опустился на стул