Тайна Папы О - Сания Шавалиева

потянулась ручкой к краю стола и тихонько засмеялась, увидев блестящую ложку. И в этот миг Папа О понял, что сейчас решится все: либо его великолепная идея будет принята, либо ему придется искать новые доводы, куда более изящные и убедительные.

Зинаида подняла руку и широким жестом провела по воздуху так, словно показывала не дом, а целую экспозицию под названием «Как не надо жить». Рука ее, описав размашистый круг, задела край занавески, едва не смахнула сахарницу и в конце концов бессильно опустилась.

— Да вы посмотрите вокруг! — с горечью сказала она. — Это же не жизнь, а сплошная экономия! У нас тут и так бедность, как незваная тетушка, поселилась надолго.

Она тяжело вздохнула и добавила:

— Клинту уже полгода не платят зарплату. Полгода! Это, между прочим, почти вечность, особенно когда в кошельке пусто.

Клинт кашлянул, словно хотел возразить, но передумал.

— В принципе, если потуже подтянуть поясок… — пробормотала Зинаида.

Но тут Клинт неожиданно вспомнил про письмо.

Он неловко пошарил в кармане, достал сложенный листок и, покраснев, протянул его Папе О.

— Тут, вообще-то… — начал он с осторожной вежливостью. — Тут сказано, что меня уволили.

Зинаида замерла.

Сначала она просто моргнула. Потом еще раз. Потом выхватила письмо из рук Клинта и стала читать.

— Здесь же не написано, что тебя уволили, — пробормотала она. — Они же тебя хвалят… Вот же: «глубокоуважаемый Клинт Петрович Плохих, мы благодарны вам за ваш труд…»

Клинт сглотнул и кивнул.

— Ну… читай дальше.

— Чего читать? Это точно письмо тебе? Уволили?.. За что? За то, что ты любишь эту глухомань, за то, что работаешь без зарплаты? — переспросила она так спокойно, что сразу стало ясно: спокойствие это — затишье перед бурей.

— Пожалуйста, успокойся!

— Успокойся⁈ — голос Зинаиды дрогнул. — Да это же конец всему! Конец моим надеждам, моему терпению!

Она попыталась еще что-то сказать, но в следующую секунду ее глаза наполнились слезами. И вот уже Зинаида, которая минуту назад была готова сражаться с бедностью и побеждать ее одной только силой характера, расплакалась, как самый несчастный в мире человек.

— Все, я больше не могу, не хочу, — всхлипнула она. — Ради чего я торчу в этой глуши? Я еще молодая! Я хочу ездить на трамваях, ходить на каблуках, бывать в театрах и кафе, кататься на каруселях!

Папа О слушал это с каменным лицом, но взгляд его оставался пристальным и сосредоточенным: он продолжал размышлять, как наиболее выгодно преподнести свою великолепную идею, чтобы отказ звучал совсем уж неуместно.

Клинт неловко сунул Зинаиде сразу три салфетки. Потом еще четвертую — на всякий случай.

— Ну, ну… — пробормотал он тем самым почтительным тоном, который даже сочувствие обращал в особую услугу. — Трамваи, театр… это все, конечно, очень правильно. Особенно театр.

— Что значит «особенно театр»? — всхлипнула Зинаида.

— Ну… там хотя бы кресла бархатные, сидеть удобно и мягко, — попытался он пошутить.

Получилось не слишком удачно, но Зинаида вдруг фыркнула сквозь слёзы. Потом еще раз. И совсем чуть-чуть рассмеялась.

Папа О увидел, что момент еще не потерян, и подался вперед.

— Дорогая Зинаида, — сказал он серьезно, с нажимом, не оставляющим места для отказа, — я понимаю ваше беспокойство. Но ведь малышка ненадолго. Всего на время. А там, глядишь, и обстоятельства переменятся. Иногда именно маленькие заботы помогают пережить большие трудности.

Зинаида шмыгнула носом.

— Маленькие заботы? — проворчала она. — Это вы про малышку и про то, как она будет пачкать платьица, болеть по поводу и без повода?

Клинт, услышав это, неожиданно улыбнулся.

— Значит, почти как настоящий член семьи, — сказал он подчёркнуто серьёзно.

— Если хотите, я вам смогу немного помочь, — сложил руки на груди Папа О.

— Чем? — всхлипнула Зинаида. — Вы и сами на последнем издыхании. Молоко тырите.

— Да, молока у нас нет, но есть кое-что другое, что людям обычно нравится, — парировал Папа О. — Недра гор полны щедрых даров.

Папа О снял короны и коготком подцепил красный камушек. — Жаль вещь портить, ювелир с меня все перья повыдергает. Надеюсь, этого вам хватит надолго.

— Это, между прочим, почти умная мысль, — сказала Зинаида, вытирая глаза краем салфетки. — Даже слишком разумная для птицы.

Клинт важно кивнул.

— Нищета, Зинаида, развивает философию.

— И упрямство, — добавила она.

— И терпение, — вставил Папа О.

— И голод, — буркнул Клинт. — Но это уже не философия, а режим дня.

Зинаида не выдержала и фыркнула.

— Ладно… — сказала она наконец, стараясь снова стать строгой, но голос уже дрожал не от гнева, а от усталости. — Если девочка останется у нас, то только по правилам.

Папа О тут же выпрямился, как школьник перед директором.

— Разумеется. Любые правила.

— Первое, — начала Зинаида, загибая палец, — никаких превращений нашей кухни в болото, пещеру или цирк.

Папа О заморгал.

— А это уже бывало?

— У нас еще нет, — сухо ответила Зинаида, — но я заранее предвижу неприятности.

— Очень разумно, — уважительно сказал Клинт.

— Второе, — продолжала она, — если малышка захочет есть, ее кормят. Если захочет спать — укладывают. Если захочет плакать — ее, к сожалению, успокаивают. Это по моей части.

Папа О прижал крылья к груди.

Тут девочка, будто поняв, что речь идет именно о ней, серьезно посмотрела на всех по очереди, а потом неожиданно громко чихнула.

Все вздрогнули.

Клинт рассмеялся первым. За ним — Папа О. И даже Мама О, хоть и пыталась сохранить достоинство, не удержалась и улыбнулась.

— Ну вот, — сказала Зинаида, качая головой. — Уже начала командовать.

— Это хороший знак, — заметил Папа О. — Значит, она чувствует себя спокойно.

— Спокойно? — переспросила Зинаида, но уже совсем другим голосом.

Она посмотрела на малышку, потом на Клинта, потом снова на Папу О и вздохнула.

— Ладно. Пусть остается. Но только временно.

Папа О просиял.

А Клинт тихо пробормотал:

— Временное, как известно, у нас самое постоянное.

Мама О, до этого молчавшая, вдруг отставила чашку и решительно сказала:

— Нет.

Папа О удивленно повернулся к ней.

— Как это — нет?

— А так и нет, — сказала Мама О. — Я категорически против. Во-первых, — начала