Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

При крайнем разнообразии происхождения, наглядно выступающем, как я сказал, в различии языков и наречий, жители Дагестана представляют повсюду сходные бытовые черты. Изучая их, мы становимся лицом к лицу если не с первоначальным проявлением гражданственности, то, по крайней мере, с той ее стадией, которая объемлется понятием агнатического рода. Причины, о которых было сказано мной в предшествующей главе, давно искоренили в среде дагестанцев те переживания матернитета и когнатического рода, какие представляет доныне быт соседних с ними племен – тушин, пшавов, хевсуров и чеченцев. Только на правах простой гипотезы позволим мы себе выставить то предположение, что в немногих кубачинских родах, которые слывут под названием «опороченных» и соответственно этому не пользуются равным с другими родами уважением, следует видеть пережиток таких материнских родов. Предание предписывает их основание женщинам-пленницам. По воззрениям кубачинцев, нужен целый ряд поколений, чтобы смыть это прирожденное пятно позора[365].

Если не говорить об этом одиночном факте, по самой своей природе допускающем разные толкования, то мы принуждены будем сказать, что общественный строй дагестанских народностей опирается всецело на агнатическое родство. Самым решительным проявлением этого факта служит то обстоятельство, что родственники со стороны матери в тех немногих случаях, когда последняя не принадлежит к роду мужа, считаются лицами посторонними – чужеродцами; на них не распространяется начало родовой солидарности. Племянник не вправе сделаться мстителем в случае убийства его дяди по матери, точно так же, как на него не падает обязанность участвовать в платеже за кровь, пролитую любым из родственников с материнской стороны. Соответственно этому, конечно, и род матери не имеет никаких обязательств по отношению к отмщению направленных против племянника обид или в платеже вир за наносимые ему обиды.

Обстоятельство, более других содействующее обособленности дагестанских родов, составляет полное господство в их среде эндогамии; этот факт заслуживает тем большего внимания, что ничего, подобного ему, мы не находим у соседних с Дагестаном горцев. Пшавы, хевсуры и тушины – безусловные приверженцы экзогамии. Брак на отдаленнейшей даже родственнице по отцу не дозволяется их обычаем. Граничащие с севера чеченцы, как и все магометане, не считают дозволенным только брак на сестре, матери или дочери и безразлично относятся к зкзогамическим союзам; но ни у кого, кроме жителей Дагестана, мы не находим того предписания, что в брак следует вступать исключительно с женщинами собственного рода, что такой брак почетнее, что принадлежность к роду надо предпочесть и богатству, и общественному положению невесты. Объяснять господство эндогамии характером распространенного в Дагестане религиозного учения, которое, как известно, так же исключительно, так же враждебно всякому смешению с разноплеменной кровью, как и еврейское, мне кажется невозможным. Религиозная исключительность могла бы объяснить только тот факт, что жители Дагестана не женятся на девушках соседних христианских племен. Она бессильна открыть нам источник тех запрещений, в силу которых односельчане и единоверцы, принадлежащие к разным родам, не вправе вступать между собой в брачные союзы. Эндогамия должна быть отнесена поэтому к числу тех явлений в жизни изучаемых нами народностей, которые предшествовали по времени самому появлению мусульманства, и не одного только мусульманства, но и того, быть может, только официально признававшегося христианства, существование которого в былое время в Дагестане стоит вне всякого сомнения. Я не вижу возможности дать другое объяснение факту происхождения эндогамии среди жителей Дагестана, как отнесши ее на счет тех иранских влияний, какие задолго до появления как христианства, так и мусульманства испытало на себе Каспийское побережье Кавказа. Хорошо известно, что эндогамия составляет характерную особенность тех народностей, которые являлись последователями «Авесты», что она была в полном ходу в среде древних персов и доселе продолжает встречаться между исповедующими культ Зороастра парсами Индии[366].

Самая архаичность эндогамических предписаний указывает на то, что они должны были встретить в современном нам быту благоприятные условия для своего удержания. В чем же, спрашивается, состояли эти условия?

Нам придется начать наше объяснение несколько издалека. Официальные сведения о быте дагестанских родов рисуют их нам строгими охранителями целостности как имущественного, так и личного состава рода. Проявлением первого является исключительность родового землевладения. При затруднении земельных отчуждений в пользу чужеродцев, при допущении постороннего человека к владению землей лишь после принятия его в родовую среду, отчуждение женщины – этой доходной статьи, этой преимущественной работницы, хотя бы путем выдачи ее в замужество члену чужого рода, – было бы явным противоречием. Насколько родовые союзы в Дагестане дорожат сохранением целостности своего наличного состава, доказывает тот факт, что у большинства населяющих этот край народностей добровольный выход из рода не дозволяется обычаем. Так, о Кюринском округе в сведениях, собранных окружным начальником Цветковым в 1869 году, значится: «Никому отделяться от тохума, или рода, не дозволяется». И то же, в других только выражениях, сообщает нам о Кайтаге Сотников, прибавляя, что такой поступок считается актом бесчестным. О Табасарани тот же Сотников сообщает: до сих пор не было примера добровольного отделения от тохума, и в народе существует убеждение, что самому выйти из рода нельзя, или, вернее, что такой поступок позорен». В Даргинском округе, по словам Попова, даже сам тохум, или род, не имеет права исключать из своей среды позорящих его членов. Все, что может быть сделано, сводится к заявлению о дурном поведении такого лица начальству и выставлению его имени в мечети. Из тохума, значится в цитируемом нами официальном документе, и такой человек никогда не выходит. Что касается до южно-дагестанских округов, то в одном только Цахурском возможен переход из одного рода в другой. В Ахтинском и Рутульском, как значится буквально в официальных данных, «такой переход не допускается под опасением вражды заинтересованных в нем тохумов, или родов». Обыкновенно оставляемый тохум уговаривает лицо, желающее его покинуть, не делать этого. Случается, что при упорстве прибегают к угрозам, а в крайних случаях – и к убийству. Вообще же до этого редко доходит, благодаря участию всего сельского общества, которое почти всегда бывает на стороне тохума, к которому принадлежит недовольный, и уговаривает его не оставлять свой тохум. Если род всячески старается задержать готовых его покинуть членов, то, с другой стороны, он обнаруживает большую готовность принять в свою среду каждого желающего. «Отказа в подобных случаях, – значится в официальных сведениях, – не бывает, как потому, что каждый тохум заботится об увеличении числа своих членов, так и потому, что такой отказ считается делом предосудительным». Принимаемыми вновь членами, как общее правило, являются уцелевшие остатки вымерших тохумов. «Беспрепятственный переход одиночного лица и даже нескольких семейств из тохума в