Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

class="a">1442 стало возвращение правительственных отношений с «раскольниками» к доекатерининским временам. Дискриминация, сведенная до известного минимума к началу правления Николая I, вновь приняла жесткие и масштабные формы, которые сопровождались массовым применением административного насилия над совестью старообрядцев и сектантов1443. Для проведения репрессивной политики были созданы «секретное» законодательство и специальные государственно-церковные органы в центре и на местах1444. Особенностью этой политической практики был ее полусекретный, неправовой характер, так как частично секретными, то есть изданными для служебного пользования, были административные постановления и распоряжения правительства, а бюрократическую основу наряду с МВД, Синодом и II Отделением составляли секретные органы, существовавшие тайно и направлявшие репрессивные действия против «раскола»1445. Однако попытка добиться воссоединения старообрядцев и сектантов с православной церковью с помощью дискриминации и репрессий не привела к торжеству православия. Вопреки жестоким гонениям, русский «раскол» выстоял, сохранив свои религиозные позиции в российском обществе и политическую лояльность монархии1446.

Как видим, совместная деятельность правительства Николая I и Святейшего Синода, направленная против «раскола», шла параллельно с завершением строительства института веротерпимости, управлявшего «иностранными исповеданиями». То есть одновременно решались две принципиально разные религиозно-политические задачи. Первая – обеспечение политической лояльности «иностранного» населения с помощью религиозной свободы и привилегий, предоставленных действующим институтом веротерпимости. Вторая – восстановление единства Русской церкви с помощью применения массовых административных репрессий и методов принудительного перевода «раскольников» в единоверие. Осуществляя синхронно две функционально противоположные друг другу политические практики, правительство преследовало одну общую цель – обеспечение религиозной и политической безопасности России. Государственная нетерпимость к «расколу» представлялась в это время столь же функционально эффективной, как и действие имперской веротерпимости. Эти противоречия бросались в глаза современникам, а «секретный» характер государственно-церковных мер, предпринимаемых против «раскола», несмотря на их кажущуюся политическую целесообразность, косвенно свидетельствует о том, что и сам Николай I не был твердо уверен в справедливости и правильности своих решений.

Последующие события показали глубокую политическую ошибочность религиозных гонений, устроенных правительством на «раскольников». В польском восстании 1863 года русские старообрядцы безоговорочно встали на сторону правительства, жертвуя собой ради царя и России1447. Поэтому реформаторское правительство императора Александра II (1855–1881) начало постепенный отход от николаевских представлений о функциональном характере религиозной нетерпимости к «расколу». Секретные комитеты были упразднены, дискриминационные постановления начали утрачивать свою силу, административные репрессии против старообрядцев и сектантов существенным образом сократились1448.

Таким образом, проводимая правительством Николая I чрезвычайная религиозная политика нетерпимости к «расколу» стала трансформироваться в практику постепенно смягчаемой дискриминации. Результатом этой трансформации стал процесс поэтапного наделения «раскольников» гражданскими и религиозными правами. Сначала последовал указ от 17 апреля 1874 года, легализовавший браки «раскольников», затем при императоре Александре III по указу от 3 мая 1883 года старообрядцам и сектантам была дарована часть религиозных и гражданских прав1449. Однако они по-прежнему не получили легальности для своих религиозных организаций, был сохранен также и существовавший ранее запрет на «публичное оказательство раскола» с целью не допустить «вреда Православной церкви»1450.

Правительство, исходя из церковно-этнической оценки «раскола», все еще считало неприемлемым наделение русских старообрядцев правами веротерпимости, которыми обладали духовенство и миряне «иностранных исповеданий» – католики, протестанты, мусульмане, иудеи и буддисты1451. Религиозно-политические воззрения, характерные для высшей бюрократии, не допускали разделения русской этнической идентичности и православия. Считалось, что «отпавшие от православия раскольники, оставаясь русскими, не могут исповедовать иной веры, кроме веры православной»1452. В то же время Комиссия МВД в 1875 году пришла к выводу о том, что русский «раскол» не представляет собой внутренней политической угрозы Российскому государству1453. Однако церковные и светские противники старообрядчества, включая обер-прокурора Святейшего Синода К. П. Победоносцева, по-прежнему обвиняли «раскол» в оппозиционности власти, в «деятельном стремлении ниспровергнуть Православную русскую церковь и на место ее поставить самого себя в качестве именно Православной русской церкви», в «фанатической нетерпимости» и «самой ожесточенной вражде»1454.

Поэтому представления о функциональной востребованности религиозной дискриминации, связанные с законодательно обоснованной защитой привилегий православной церкви, продолжали сохранять политическую актуальность и в пореформенной России1455.

Радикальные перемены, приведшие к упразднению политической практики дискриминации русского «раскола», произошли в начале XX века, в правление императора Николая II. Указы «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка» от 12 декабря 1904 года и «Об укреплении начал веротерпимости» от 17 апреля 1905 года впервые легализовали религиозные организации «раскольников», вводя их в правовое поле «свободы веры», в котором действовали «иностранные исповедания»1456. Либерально-консервативная идеология, которой руководствовались законодатели из Комитета министров, оказалась более эффективной в деле достижения религиозной свободы, чем идеи Просвещения, адаптированные «просвещенным абсолютизмом» к сложным российским условиям. С точки зрения либерального законодателя, традиционная практика государственной дискриминации «раскола» окончательно утратила свое функциональное предназначение. Русский «раскол» уже не воспринимался в качестве перманентной угрозы для «господствующей» православной церкви, а следовательно, и для религиозной безопасности России1457.

Упоминаемый выше указ от 17 апреля 1905 года и последовавший за ним указ от 17 октября 1906 года «О порядке образования и действия старообрядческих и сектантских общин и о правах и обязанностях входящих в состав общин последователей старообрядческих согласий и отделившихся от православия сектантов» завершили длительную историю религиозной дискриминации, упразднив ряд исключительных привилегий «господствующей» Церкви1458. Однако организациям легализованных старообрядцев и сектантов так и не удалось получить равный правовой статус с «иностранными» христианскими конфессиями. Этому препятствовали сохранявшиеся правовые преимущества Православной церкви, которая продолжала оставаться «первенствующей и господствующей» в империи1459.

Для николаевского института веротерпимости указ от 17 апреля 1905 года стал реформой, которая привела к расширению пространства религиозной свободы как для «иностранных исповеданий», так и для паствы православной церкви, получившей право перехода в «иностранные исповедания», старообрядчество и сектантство1460. С легализацией религиозных организаций великорусских старообрядцев и сектантов модернизированная российская веротерпимость, выйдя за юридические границы «иностранных исповеданий», приобрела общеимперский характер1461. В результате границы и функции имперского института веротерпимости существенным образом расширились и видоизменились. Институционально-правовые перемены, произошедшие в системе государственно-религиозного управления империей, позволяют дать развернутое определение понятия российской веротерпимости в его исторической эволюции.

Веротерпимость – это иерархически выстроенная легитимация религиозных различий, существовавших между народами, вошедшими в состав Российского государства. Базовые принципы веротерпимости, сформулированные в Основных государственных законах Российской империи как свобода «веры и богослужения по обрядам оной», имели двойственный характер.

С одной стороны, они свидетельствовали об этноцентричности религиозного законодательства, с другой – подчеркивали его имперский универсализм и политическую прагматичность. «Правила веротерпимости», созданные на основе этих принципов, институционализировали неправославные этнические сообщества империи в системно организованную иерархию конфессий и общин, наделив их правовым статусом «терпимых». Эти признанные законом религиозные организации официально именовались «иностранными», так как их духовенство и паства не относились к «коренному» русскому населению, а религиозные центры находились, как правило, за границами империи1462.

Основными критериями терпимости «иностранных исповеданий» являлись традиционность, легальность происхождения и этнический характер. К середине XIX века веротерпимость приняла форму особого института права и управления, для которого было характерно сочетание равенства и неравноправия. Все терпимые конфессии и общины делились на высшие – христианские (инославные), и низшие – нехристианские (иноверные). Различия в объеме религиозных прав, существовавшие внутри иерархии объектов веротерпимости, сочетались с равенством всех «иностранных исповеданий» перед законом. Общины старообрядцев и сектантов, отколовшихся от «господствовавшего» православия, находились вне действия института веротерпимости. Они не признавались законом и подвергались правовой дискриминации.

Непосредственным субъектом веротерпимости являлось Российское государство. В роли опосредованного субъекта выступала «господствующая» православная церковь. Наделенная исключительными привилегиями, эта церковь стояла над институтом веротерпимости, занимая по отношению к «иностранным» конфессиям высшее, иерархически формирующее место. Исторически сложившаяся взаимосвязь монархии и «господствующего» православия придавала российской веротерпимости своеобразный характер, отличавший ее