«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

на форму слияния. О скандалах между директором и Я. А. Назаренко по поводу вновь организуемых комитетов Ф. И. Шмит подробно писал П. И. Новицкому1682. Так или иначе, но утвержденная в конце концов форма объединения указывает на незаинтересованность институтского начальства в плодотворной работе новых сотрудников.

Недовольство их приходом в институт нашло отражение в сохранившихся письмах директора дружеского1683 и официального характера, в частности, в следующем письме Ф. И. Шмита П. И. Новицкому от 27 января 1927 года. Перечисляя все неприятности, с которыми ему пришлось столкнуться, вернувшись из‑за границы1684, он пишет:

А тут еще эта катастрофа слияния ГИИИ с ГИНХУКом. Наспех, во что бы то ни стало до моего приезда, без делового плана Я. А. Назаренко провел это слияние, которое теперь мне приходится расхлебывать. Мы оказались с новыми ответственными заданиями, с новыми никудышными людьми, с не принадлежащим нам помещением, с урезанными кредитами, с урезанными штатами1685.

Начальство и в дальнейшем не выказывает никакого желания создать пришельцам нормальные условия для работы1686. Отметим, например, что Правление ГИИИ «похоронило» одно из важнейших начинаний ГИНХУКа, его сборник «Культура. Теория», куда входили итоговые исследования сотрудников: статьи К. С. Малевича «Введение в теорию прибавочного элемента», М. В. Матюшина «Опыт художника новой меры» и Н. Н. Пунина «Современное искусство». И хоть сборник этот был совершенно готов, 14 января 1927 года Правление постановило отказаться от его издания, под предлогом финансовых трудностей, а «статьи, пригодные для напечатания, передать во Временник ИЗО»1687. Сборник ГИНХУКа не был включен в издательские планы, даже когда заместитель заведующего Главнауки обязался оплатить издательству «Academia» счет по его изданию1688.

Чем же можно объяснить столь неприязненное отношение дирекции и сотрудников ИЗО к деятельности коллег, известных к тому времени художников и теоретиков авангарда, которых Ф. И. Шмит называет «никудышными людьми»? Парадоксальность ситуации заключается в том, что Институт истории искусств (так называемый Зубовский институт) вошел в историю науки как «гнездо формализма и антиакадемизма», где процветали экспериментаторство и научные дискуссии и где господствовал особый интерес к новому (левому) искусству. Экспериментальные поиски авангардистов ГИНХУКа, казалось бы, должны были встретить тут поддержку1689. Но реальная картина оказалась сложней.

Не вдаваясь в детали, хотелось бы отметить, что сложившийся образ Института истории искусств создан усилиями мемуаристов, причем в основном слушателями Словесного и, в какой-то мере, Театрального отделений Высших курсов при институте (ВГКИ). Действительно, на Словесном отделении (и в Разряде истории словесных искусств) тон задавали опоязовцы, особенно в зубовский период, с 1920 по 1924 год, когда социологический и марксистский методы еще директивно не насаждались сверху. Известен особый интерес, который проявляли сотрудники этого Отдела (и слушатели соответствующего отделения Курсов) к поискам новых форм современной прозы, к поэзии современников, в частности футуристов и обэриутов. Кстати, именно на вечерах и заседаниях этого Отдела бывал Малевич1690.

Интересовался левым искусством и Отдел истории театра ГИИИ. В сферу его интересов входили и экспериментальные постановки Мейерхольда, и ряд постановок театров-студий; не случайно в его структуре существовала театральная лаборатория с экспериментальной сценой и именно в среде студентов Театрального отделения возникла идея создания театра «Радикс»1691. Отделу музыки тоже не был чужд интерес к современности: в залах Института он многократно организовывал концерты и диспуты о современной музыке.

Что же касается Отдела изобразительного искусства, то здесь исторически сложилась совсем иная ситуация. В 1912 году В. П. Зубов создавал искусствоведческое учреждение, не имевшее аналогов в России, и был заинтересован, чтобы оно соответствовало академическому уровню западных (в частности, немецких) институций того же профиля. Поэтому при основании Института истории искусств в него наряду с так называемыми пассеистами (замечательными искусствоведами из «Старых годов» и «Аполлона») были приглашены специалисты Эрмитажа и профессора Петроградского университета, серьезные академические ученые и музейные работники, занимавшиеся в основном античным и средневековым искусством, эпохой Возрождения (этим периодом занимался и сам В. П. Зубов), а также древнерусским искусством. До прихода в Институт Н. Н. Пунина ни русское, ни западноевропейское искусство ХX века не входило в круг интересов сотрудников секции новейшего искусства (В. Я. Курбатова, Н. Э. Радлова и Б. П. Брюллова).

Ни в коей мере не входило авангардное искусство и в сферу интересов второго директора Института истории искусств, Ф. И. Шмита, который по специальности был древнист и византолог. Однако, в отличие от Зубова, он не обладал ни широтой взглядов, ни организаторской смелостью своего предшественника, ни его чутьем к научным новациям, которые позволили Зубову пригласить в 1920 году в институт ведущих деятелей ОПОЯЗа и открыть, по сути дела, три новых научных учреждения.

После окончания античного отделения филологического факультета, стипендиатства в Русском археологическом институте в Константинополе (1908–1912) и защиты в Петербургском университете магистерской диссертации (1909) Ф. И. Шмит в первые годы революции возглавил Киевский археологический институт, став академиком Украинской академии наук. Имя его к этому времени уже было известно в России и за границей, благодаря публикациям в немецких и русских изданиях. Ряд работ Шмита по раннехристианской архитектуре и мозаике до сих пор не потерял научного значения. В теоретическом плане он был схематизатор и классификатор1692. С середины 1920‑х годов Шмит старался рассматривать интересовавшие его вопросы эволюции стиля, классификации и периодизации искусств, используя марксистскую казуистику, и уже не создал ничего серьезного1693. Попытки перейти с академической стези на службу советской науке, несмотря на присущую Шмиту «гибкость», в конце концов сломали его не только как ученого, но и как человека1694.

Директорство Ф. И. Шмита в ГИИИ совпало с тяжелыми для института годами. Помимо критического финансового положения (более половины сотрудников работали в институте бесплатно и вне штата), институт, как и другие подобные учреждения, испытывал усиливающийся идеологический прессинг. Наркомпросовские инстанции все настойчивее требовали, чтобы ГИИИ стал проводником так называемого социологического метода в искусствоведении, который позже стал называться марксистским, а потом марксистско-ленинским. Однако серьезные ученые (независимо от их научной ориентации) не желали участвовать в профанации и оказывали пассивное сопротивление давлению сверху. Академик Ф. И. Шмит оказался между двумя жерновами. По научному воспитанию ему были близки академические установки таких действительных членов ИЗО, как его учитель профессор Д. В. Айналов или его коллега профессор О. Ф. Вальдгауер, но он вынужден был требовать от сотрудников неуклонного внедрения марксистских методов. Двоемыслие не способствовало повышению авторитета директора внутри института. В вышестоящих инстанциях репутацию Шмита подрывали интриги и кляузы замдиректора Я. А. Назаренко и организованная внутри ГИИИ его аспирантами идеологическая травля директора, вылившаяся на страницы прессы.

Кроме того, к этому времени нависла угроза над отделом ИЗО, где Шмит состоял действительным членом. 9 декабря 1926 года вышло постановление Президиума научно-художественного отдела ГУСа, в котором первой и основной претензией по отчету ГИИИ был «преимущественно археологический уклон работы» ИЗО, «поскольку Комитет современного искусства за 1925/26 г. не функционировал»1695. Шмиту пришлось опротестовывать эти обвинения, опираясь на предоставленные ему «спасительные» аргументы Н. Н. Пуниным1696, хотя научные установки последнего были ему чужды. И уж полным дилетантизмом казались директору новаторские штудии бывших сотрудников ГИНХУКа, в равной мере далекие от академического и марксистского искусствоведения.

В конце февраля Н. Н. Пунин подает заявление в Президиум ГИИИ о предоставлении ему командировки за границу1697 и с марта по август1698 уезжает в Японию с художественной выставкой Русского музея. Тогда же за границу с персональной выставкой уезжает К. С. Малевич1699. Таким образом, Комитет современного изоискусства и лаборатория Малевича оказываются на полгода брошенными на произвол судьбы. Однако бывшие сотрудники ГИНХУКа – М. В. Матюшин, В. М. Ермолаева, Л. А. Юдин, М. В. Эндер, обосновавшись (как мы увидим ниже) в прежних помещениях Мятлевского дома, продолжали свою исследовательскую деятельность1700. Что же касается К. С. Малевича, то его присутствие в Институте до июля 1927 года отмечено лишь