100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича - Густав Александрович Богуславский

Общее вступление и одиннадцать очерков составляли содержание обеих частей сборника. Среди семи авторов встречаем мы рядом с Белинским и Некрасовым Дмитрия Григоровича и Ивана Панаева, Владимира Даля (под псевдонимом «Казак Луганский») и Евгения Гребенку. Художники Тимм, Жуковский и Ковригин иллюстрировали издание 61 рисунком бытового, «жанрового» содержания.

Само название сборника привлекало внимание читателей. «Физиология» – наука о функционировании и взаимодействии различных систем жизнедеятельности организма – означала, что авторы намерены описывать не только здоровые проявления, но и слабости, «сбои», пороки в жизнедеятельности «совокупного общественного организма», каким являлась российская столица с ее 478-тысячным населением, очень разнообразным по сословному, национальному, возрастному, профессиональному составу. «Опыт характеристики Петербурга», как определялась программа сборника, предполагал не только описание наиболее типичных явлений и житейских моделей столичного города, сколько анализ этих явлений и моделей «изнутри», их проявление в деталях, «в малом».

В европейской литературе «физиологический жанр» был к этому времени широко распространен: романы Чарльза Диккенса и Оноре Бальзака – блестящие образцы высокохудожественной социальной беллетристики. В русской же литературе и публицистике он делал самые первые шаги – но общественная востребованность в нем уже явственно ощущалась. И «Физиология Петербурга» была вызвана к жизни этими настроениями. «Попытки в этом роде» не было, но петербургская тема уже была четко обозначена в отечественной литературе предшествующего десятилетия. В 1830-х годах Петербург как город, как историко-культурное явление, как среда обитания огромного множества людей становится в отечественной литературе не только – как было прежде – местом проживания героев, но и сам город выступает в роли литературного «героя». И возникает одна из главных тем всей русской литературы – тема «маленького человека». Он (в «Физиологии» – это мелкий чиновник, шарманщик, дворник, житель захолустной, полупровинциальной Петербургской стороны и им подобные) становится «типическим лицом Петербурга» – типическим и трагическим одновременно. Евгений из «Медного всадника», обреченный на гибель за свой одиночный, «личный» бунт против тоталитарной власти, и Башмачкин из гоголевской «Шинели» с его «главным российским вопросом»: «За что вы меня обижаете?» – вот кто открывает «петербургскую тему» в отечественной литературе как тему социальную.

В этом же ключе выдержан и упомянутый сборник; его демократическая направленность, его злободневность и публицистичность – несомненны. Потому так звучен был и общественный резонанс на его появление. Хотя он и не был единичным, исключительным явлением своего времени. Аполлон Григорьев в том же году опубликовал свои «Заметки петербургского зеваки», «на подходе» были и «Бедные люди», «Святое сердце» Федора Достоевского, и знаменитые серии петербургских фельетонов Александра Дружинина, Алексея Плещеева, Ивана Тургенева и Ивана Гончарова – все они появятся в столичных газетах и журналах в ближайшие три-четыре года и существенно обогатят и заметно обострят тот подход к «петербургской теме», для которого сборник Белинского и Некрасова явился камертоном.

Тема города в сборнике уточняется: город и человек. Восприятие города простым жителем и властью, «самоописательство» того, кого мы называем «маленьким человеком». Образ города, включающий не только его величавый парадный фасад, но и «задворки», столичное захолустье. Те мелкие подробности быта, которые оказывают мощное воздействие на образ города. Слияние официальной, столичной «жизни-парада», до предела насыщенной «имперской идеей», и «тайной внутренности» повседневной городской жизни. Многоликий город с его «тройственностью» – жестким социальным расслоением городской среды. Великолепная имперская столица, наибольшую часть населения которой составляли крестьяне – зеркало крестьянской, крепостнической России. Представители дворянской аристократии, феодальной знати, чиновничество – высшее и низшее, военные – от гвардейцев до отставных унтер-офицеров, купечество – русское и иностранное, ремесленники и торговцы, крестьяне – трудившиеся в поте лица и бездельные из барской дворни, и, наконец, городские низы, люмпены, «дно»… И все это – «лица Петербурга», его персонажи, его «действующие лица».

В очерках, вошедших в «Физиологию Петербурга», парадному образу города – описанию его величественных просторов, его архитектурных чудес, его гармонии и целостности – уделено немного внимания. Город предстает скорее казенным, холодным «каменным лабиринтом». Он влияет на обитателей своей «многосуетностью», он формирует нравы людей, корректирует их нравственные принципы и нормы, во многом определяет жизненный уклад – не только быт, но и характер людей, здесь живущих, и их взаимоотношения.

Время было сложное: феодальная Россия переживала тотальный кризис, масштабы и угрожающий характер которого через несколько лет скажутся в трагедии Крымской войны. Буржуазные идеалы и ценности – культ денег, стремление к наживе, к «чистогану», делячество, желание выставить свое богатство напоказ, и буржуазная предприимчивость и деловитость, энергия, и потребность в широком поле деятельности… Эти признаки буржуазной идеологии, нравственности и культуры, уже широко распространившиеся в Европе, в России накапливались – несмотря на «охранительную» политику Николая I, на все усилия монархии, режима «не пустить европейскую заразу» в пределы России. Дни, годы, столетия феодальной России были уже сочтены.

Титульный лист сборника «Физиология Петербурга»

Потому и идут – в столице в первую очередь – споры об историческом предназначении и пути России, о главной, магистральной идее Петра Великого – включить страну в европейское культурное, экономическое и политическое пространство. И споры о Петербурге как символе «европеизации», как о городе, глубоко чуждом российской коренной самобытности. Западники и славянофилы (я предпочитаю называть их «антизападниками»), сторонники обновления и сторонники возврата к «вековым основам» сошлись в жестоком противостоянии. Литература, публицистика, журналы оказались главным «полем битвы». Борьба эта возбуждала и подпитывала тот политический курс, который мы привыкли называть «николаевской реакцией».

Естественно, составители «Физиологии» не могли остаться в стороне от этого важнейшего явления общественной жизни 1840-х годов. И статьи Виссариона Белинского «Петербург и Москва» и «Петербургская литература» – великолепный образец политической публицистики того, кто был идейным вдохновителем создания самого сборника, – не ради ли попытки разобраться в проблеме в «петербургском контексте» и был задуман сам необычный сборник?!

Статья «Петербург и Москва» – блестящая публицистика. Апофеоз петровской идеи «европеизации» России с целью спасения страны в новом, рождающемся мире (Пётр видел его своими глазами во время двух своих продолжительных путешествий по Европе), но не слепым копированием, не унылым, рабским подражанием, а с тем, чтобы, повторяя пройденный Европой путь и избегая ее ошибок на этом пути, уметь сохранить свою историческую самобытность, свое национальное достоинство. Найти, так сказать, свой вариант пути, на который становилась Европа, свою модель…

В нашей литературе эта петровская идея в статье Белинского «Петербург и Москва» уловлена и описана, вероятно, полнее и проницательнее всего. И статья эта не случайно открывает весь сборник – она как бы задает ему тон, определяет характер предстоящего разговора с читателем. Величие петровской идеи (как она и ее «исполнение» видятся через столетие с лишним) – и Петербург как высшее выражение, символ этой идеи. «Физиология» города, пораженного многими тяжелыми недугами – социальными и культурными. Проблемы общественного