100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича - Густав Александрович Богуславский

Пушкин и Жуковский, Баратынский и Вяземский. Рядом с Одоевским и Гнедичем – Булгарин и Греч, и тут же молодые писатели 23-летний «Рудый Панько» (Николай Гоголь) и Владимир Даль, входивший в литературу под псевдонимом «Казак Луганский».

Вряд ли когда-нибудь раньше в истории литературного Петербурга происходило подобное собрание, как в этот зимний февральский день. Фаддей Вулгарин вскоре напишет: «В течение шести лет я в первый раз попал в общество литераторов и так называемых любителей словесности… В эти шесть лет произошла большая перемена в наших литературных обычаях, чувствованиях, связях и взаимных отношениях… Я увидел новое поколение писателей – и не узнал старого».

И вот тогда-то Василий Жуковский предложил, и все охотно эту идею поддержали, собрать в память об этом новоселье альманах, включающий разные сочинения участников празднества; как писал сам Смирдин, «подарить меня на новоселье каждый своим произведением».

Первая из двух частей альманаха собиралась почти весь 1832 год: в нее включены произведения, датированные даже ноябрем, цензурное разрешение подписано 1 февраля 1833 года, а открывающее книгу короткое предисловие «От издателя» помечено 19 февраля. Вторая («и последняя») часть альманаха вышла в свет в середине следующего, 1834 года (цензурное разрешение 18 апреля).

В обеих частях альманаха 1170 страниц. Мастера знаменитой типографии Плюшара сделали великолепный набор – простой и изящный, иллюстрации – лишь гравированные концовки. Альманах включает 25 прозаических произведений 17 авторов и 39 произведений поэтических, принадлежащих перу 16 поэтов. Весь цвет петербургской литературы пушкинского времени представлен здесь: в этом отношении альманах «Новоселье» – вне конкуренции. Первые публикации «Домика в Коломне» и «Анджело» Пушкина и «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» Гоголя, «Сказка о царе Берендее» и две переводные баллады Жуковского, шесть басен Крылова и одиннадцать стихотворений Петра Вяземского (среди них «Тройка мчится, тройка скачет…», «К Языкову», «Я пел других…»), «Сказка о Емеле-дураке» В. Даля, воспоминания Николая Греча и многое, многое другое. (Кстати, самым «плодовитым» автором альманаха стал О. Сенковский, редактировавший журнал Смирдина «Библиотека для чтения», – ему под собственным именем и под знаменитым среди тогдашней читающей публики псевдонимом «Барон Брамбеус» принадлежат 290 страниц в обеих частях альманаха – четверть общего объема…)

Большое место в альманахе наряду с «чистой литературой» занимает история – в ее литературном, художественном осмыслении. Очерк В. Берха о боярине Ордине-Нащокине, с именем которого связана постройка еще в 1668 году первого русского военного корабля, повесть Константина Масальского «Русский Икар» о жившем в конце XVII века крестьянине-самоучке Емельяне Архиповиче Иванове, изобретателе «подводного судна» и примитивного воздухоплавательного аппарата, «Анекдоты императрицы Екатерины» и «Черты из жизни императора Александра I» дополняют историческую часть содержания альманаха. А вот публицистики и статей очень распространенного в тогдашней журналистике нравственного, этического, нравоучительного содержания в альманахе нет (лишь этюд доктора Ивана Ястребцова «Любовь к ближнему»). Но общая публицистическая направленность альманаха несомненна. Она – в стремлении представить современную, сегодняшнюю литературу Петербурга в ее лучших образцах…

Время «Новоселья» было апогеем, временем наивысшего подъема деловой активности и просветительской деятельности Александра Смирдина. Продолжался этот период до середины 1840-х годов. Потом началось постепенное «угасание»: пришли новые люди, утверждались новые нравы и правила делового поведения. Не все, кому помогал, кого поддерживал знаменитый книготорговец, платили ему «той же монетой». Дело стопорилось, торговля шла все хуже, росли долги, труднее стало получать кредиты… И кончилось тем, что некогда так торжественно и широко праздновавший свое новоселье друг и опора петербургских литераторов и «кормилец» многих из них Александр Филиппович Смирдин был объявлен несостоятельным должником и впал в нищету…

Мемориальная доска на фасаде дома 22 по Невскому проспекту

На его место пришли другие – среди них немало очень достойных: Глазунов, Маркс, Павленков. Владельцы огромных издательских домов и гигантских книготорговых фирм. Они очень много сделали – но «наследником» Смирдина, по сути, по смыслу своей просветительской «миссии» был, вероятно, лишь один Иван Сытин…

Во втором этаже, в помещении знаменитой смирдинской библиотеки, долгие годы был «Салон причесок». А в первом этаже, где располагалась книжная лавка и где постоянно толпились все представители петербургской интеллектуальной и художественной элиты, с 1997 года располагается «Кондитерская лавка (?!) Смирдина» (так гласят вывески по-русски и по-французски у входа в этот филиал «Норда»…). В первом зале, над прилавком с пирожными, – пышная лепная деталь с надписью «Новоселье», а во втором зале – два книжных шкафа с несколькими случайными старыми книгами, а между шкафами – увеличенная до немыслимых размеров гравюра с титульного листа альманаха. К соседней стене прислонился бар с десятками бутылок дорогих и очень дорогих вин… Вряд ли такие вина «пивали» здесь во времена Смирдина – впрочем, «пивали» ли здесь вообще и зачем сюда приходили?..

Однако литературный «декорум» (или «политес» – как угодно) соблюден, место «помечено»… А трансформация «Книжной лавки» в «Кондитерскую лавку» – что ж, в этом тоже, вероятно, как-то проявляется «вектор времени», направление движения…

«Российский музеум» Павла Свиньина

Я употребляю все старанье, все время узнать Отечество мое, узнать причины величия, славы и богатства нашего!..

П. Свиньин. 1820 год

Более двухсот лет прошло со дня рождения Павла Петровича Свиньина – одного из интереснейших представителей петербургской культуры пушкинского времени.

Один из знаменитых своей энергией, образованностью, многогранной одаренностью, он был и одной из самых неоднозначных по отношению к нему и современников, и потомков фигур в культурной жизни российской столицы. Кого-то привлекали его подвижность, находчивость, щедрость, открытость и легкость в общении, другим претила его ловкость, услужливость и особенно его «беспокойно преувеличенный патриотизм» (как говорил Василий Стасов).

В самом деле, «ключевым словом» всей деятельности Павла Свиньина, его главным убеждением было слово «Отечество» и все, с этим словом связанное. Журнал «Отечественные записки», «Российский (или «Русский») музеум», «Картины России и быт разноплеменных ее народов». Многим постоянное подчеркивание «русскости» казалось назойливым и безвкусным. Скорее всего, оно просто еще не «вошло в моду» – это произойдет уже после смерти Свиньина, став в идеологии и творчестве славянофилов и их разных последователей гораздо более назойливым и безвкусным, чем у Свиньина.

Тем не менее о нем мало кто знает и помнит, он не удостоился не только монографий и биографических очерков, посвященных ему, но даже статей или заметок в большинстве энциклопедий и словарей.

А ведь Павел Свиньин прожил необыкновенно интересную жизнь, изъездил почти всю Европейскую Россию, много путешествовал «по заграницам», стал создателем и издателем одного из популярнейших в России журнала «Отечественные записки», автором огромного количества работ, в которых описывал увиденное им во время путешествий по Америке («Взгляд на республику Северных Штатов Америки» в двух частях), Англии («Ежедневные записки в Лондоне») и по родной стране. Он же был и создателем существовавшего на протяжении 15