Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

Это очень полезная детская книга – она учит, как маленькому человеку противостоять давлению родителей и прочих взрослых. Я полагаю, это был Лев Выготский. Он был главный по детской психологии в СССР. Ну, не Монтессори же, право. Одно время пытались навязать доктора Спока. Пока мы не выяснили, что его собственный сын покончил с собой. Так умер авторитет залетного доктора. С тех пор каждый, кто говорит, что знает, как воспитывать детей, подпадает под подозрение. Которое, если поскрести персонажа, так или иначе оправдается. Потому что не может нормальный человек при совести и ясном сознании утверждать, что понимает, что надо делать с детьми. В реальности он точно окажется или психопатом, или извращенцем, или тупым циничным шарлатаном.

Нам, детям гарнизонов, вообще-то повезло. Мы росли на свободе, однако в заведомо чистой среде. Никакой городской моральной грязи, но и не деревня. Да, за колючей проволокой. Но это была колючая проволока свободы.

Все знают всех, все офицерские дети, независимо от разницы в возрасте, образуют, может, и искусственно сложенный, но все равно сплоченный коллектив. Причем сплоченный странным образом – так называемой «школьной машиной». То есть это все те, кто должен каждое утро прийти к штабу части для посадки на рейс до средней школы в пятнадцати километрах – до Чапаевки.

«Школьная машина» – это мог быть или Зил–157, или Газ–66, или автобус на базе Газ–66. А мог быть и гусеничный транспорт типа ГТ-С. Как вы понимаете, ГТ-С – это когда дорога – единственная имеющаяся в сторону Петропавловска – исчезала совсем. И ее можно было более-менее отследить только по верхушкам невысоких деревьев, занесенных пургой.

И вот ты встаешь, чтобы к семи дойти до штаба части по снежку. У лестницы штаба – вымороженные кадки, где летом растут ирисы. Нигде нет столько ирисов, как на Дальнем Востоке. Если бы мне сказали придумать символ Дальнего Востока, это, конечно, был бы ирис.

Ты обреченно тянешься к этой чертовой школьной машине, падает снег с черного неба, а тебе по радиотрансляции на всю воинскую часть звучит голос московского диктора: «А теперь предлагаем вашему вниманию фортепианные прелюдии Рахманинова».

Я ненавижу фортепианную музыку. Я ненавижу все двадцать четыре прелюдии Рахманинова. Я ненавижу прелюдию до-диез минор Рахманинова и особенно – в исполнении Эмиля Григорьевича Гилельса, вся эта тема на четыре нотоносца и угрожающие три ноты в виде октавного унисона и хроматические трио ли во второй части Agitato.

И все это на голову только что проснувшегося пятиклашки, которому еще до полвторого дня тупо пялиться на доску и на учителей.

Неважно, сколько тебе лет и в каком ты классе – голова у нас одна, и она точно не для прослушивания Рахманинова в семь часов утра.

Но есть в жизни настоящее счастье. Это когда все уже собрались к школьной машине, снежок усиливается, и вот выходит дежурный по части (а это по очереди – все наши отцы, естественно) с пистолетом в кобуре, смотрит с сомнением в черное небо, изрыгающее белые катышки, и говорит: «Нет, никто сегодня в школу не едет, машину из части я не выпускаю». Да, да, да, вот оно! Огромное детское счастье, которого были лишены те, кто жил рядом со школой, – им все равно переться в класс.

И тогда начинается самое лучшее, что только может быть, в том числе и в области народного образования: ты успеваешь быстро вернуться домой, пока еще не ушли на службу родители, поставить их перед фактом, узнать, что сегодня на обед, и закрыть за ними дверь. Потом ты ложишься обратно в постель с толстым томом серии «Библиотека всемирной литературы». Ну, скажем, с номером девяностым – «Легенда об Уленшпигеле» Шарля де Костера в переводе Николая Любимова. Ага. И с картинками Франса Мазереля аж 1926 года. Это один из столпов и зачинателей бельгийского комикса, и для тамошнего двухтомника «Легенды» он сделал сто пятьдесят гравюр по дереву. Все сто пятьдесят в наше издание не влезли, конечно.

Поэтому через много лет пришлось ехать под Антверпен в Кастерлее, где есть «Центр Мазереля», чтобы поискать не вошедшие гравюры. Невыносимо унылое место. В нашей секретной части под тремя вулканами было гораздо интересней.

Но самое главное – чай с вареньем рядом с постелью. И все. Что еще надо? Путешествие уже началось.

А тем временем снежок уже валит по полной, и ветерок начинает подвывать. Это значит, что дежурный по части все правильно сделал – идет натуральная полномасштабная пурга. Здесь не говорят «метель», здесь не говорят «буран» и прочие детские вещи. У нас – пурга.

И лучше бы чтобы она длилась дня два, чтобы завтра тоже машину не выпустили из части.

Или в самых смелых мечтах – дня три.

В комнате становится все уютней: день превращается в мутную белую ночь. Это сначала. А потом снег начинает подниматься выше подоконника. Потом засыпает все окно, и вот наступает ночь среди бела дня. Вообще-то снег засыпает и дверь тоже.

Представляете, сколько за зиму можно прочитать хороших книжек?

У всех северных народов – во всяком случае, раньше – было особенное отношение к книгам и радио. И у наших, и у скандинавских, и у финнов, которые совсем не скандинавы, а выходцы с нашей реки Тобол. Именно поэтому. Когда дом заваливает снегом и на улицу не выйти – лучшее, что есть у северян, – это книги. И радио.

Часам к семи изнутри в дверь еще можно просунуть отцу лопату, чтобы они могли с мамой откопать вход и спуститься в дом. Ну вот, теперь весь экипаж на борту. Путешествие продолжается. Или просто зимовье на Студеной.

Мама сейчас что-нибудь приготовит из того, что есть. Я только во взрослом состоянии начал задумываться – каким образом она что-то готовила из этого неширокого репертуара продуктов? То же самое, что и другие тысячи офицерских жен по всему Дальнему Востоку, по всему Крайнему Северу. Удивительные женщины, которые посвятили всю свою жизнь военной службе мужей. И когда их сравнивают с «декабристками», меня тошнит от безвкусицы сравнения.

Утром оказывается, что наш дом заметен ровно по плоскую крышу. Какая школа, о чем вы говорите? Природа выиграла нам еще одни сутки освобождения от царства всеобщей грамотности. И подарила чистое общение с реальной культурой.

Но я смотрю на старые фотографии нашего дома, который, конечно, не наш, а Министерства обороны – и вижу, что на